Статьи cтатьи Бейтсона Г. Бейтсон – На пути к теории коммуникации

Ранние антропологические исследования на Новой Гвинее

В 1932 году Бейтсон во второй раз посетил Новую Гвинею. В начале он находился в ситуации довольно необычной для образованного антрополога. В предисловии к “Нейвен”, он признается, что имел лишь смутное представление о том, что желает изучать. Относительно традиционных антропологических теорий, он был настроен скептически и даже отрицал их. Он не был особо заинтересован в проведении исторической реконструкции культуры Ятмулов. Его также не восхищала перспектива анализа экономики, религии и общественной структуры племени. Не видел он и смысла изолировать один из аспектов жизни этой общины, выделяя его из остальных81.

Единственным поводом его интересов, было убеждение, что как трезвый анализ традиционных антропологов, так и описания путешествующих писателей, не являются удовлетворительными с научной точки зрения. Казалось, первые пропустили внутреннюю сущность чужой культуры. Последним же удалось почти передать впечатление о ней, но они не были в состоянии проанализировать свои наблюдения и уложить их в четкую систему.

Бейтсон, таким образом, попал в не слишком удобное положение. С одной стороны он чувствовал необходимость разработать образ общества Ятмулов. С другой однако, не знал, как провести это на практике. Для такого проекта еще не существовала методология. Таким образом, в начале у него не было никакой точки опоры. Поэтому большая часть его полевых работ состояла в бессистемном, но тщательном сборе разного рода информации. В реферате 1940 года он пишет:

“Особенно меня интересовали исследования того, что я называю традиционным изучением формальных деталей. Я поехал в Новую Гвинею […] и в одном из первых писем домой, жалуясь на то, каким бесцельным является мое желание проанализировать такое неуловимое понятие, как впечатление от культуры. Я наблюдал за группой местных жителей, которые жевали бетел, плевали, смеялись, шутили и т.д., сильно ощущая, мучительную невозможность сделать то, что я запланировал”.

Лишь беседы с Маргарет Мид и Рио Фортуном внесли в его воззрения основы порядка. Маргарет Мид была представительницей нью-йоркской школы Культурной Антропологии. Ее учитель Франц Боас, создал эту ветвь антропологии, отсоединяясь, от довольно расистской “антропологии” конца девятнадцатого века. В исследовании чужих культур, вокруг Боаса возникла группа, к который также принадлежала подруга Мид, Рус Бенедикт. Группа специализировалась в теоретическом анализе среды. Вместо того чтобы подчеркивать биологические наследственные черты, прежде всего интересовались, выученными способностями

В ранних исследованиях, Мид занималась типичными признаками черт личности у различных полов. Широкое признание получила ее работа на тему свободного сексуального этоса жителей Самоа. Эта работа была сенсацией не только потому, что боролась с предубеждениями относительно наследственных, типичных для пола черт характера. Мери Бейтсон так описывает тогдашние взгляды матери:

“Маргарет выдвинула гипотезу о том, что в одной группе на устоявшиеся, генетически различные типы характера, культура может влиять двояко: или формировать один тип характера для всех, или селективно формировать рожденных, как представителей мужского пола или женского, так чтобы они старались отвечать двум культурно- различным, определенным идеальным типам. Биологический пол является носителем фактора темперамента, но культурное влияние достаточно сильно, чтобы данный темперамент переформировать таким образом, что большая часть индивидуальности будет подстроена к культурным требованиям и принадлежащим им представлениям о женственности и мужественности”.

Маргарет Мид заинтересовала этой проблемой Бейтсона. И действительно, изучение явно противоположного поведения ятмуль-ских женщин и мужчин дало плоды. Вся публичная жизнь этого общества была весьма показательной. Более всего бросалась в глаза черта мужского поведения – театрально демонстрируемая гордость, возникающая из соперничества. Поведение ятмулских женщин было совершенно противоположным. Их активность сводилась к скромному исполнению домашних работ и воспитанию детей. В целом они казались полными спокойствия радости и соучастия.

На первом уровне своего анализа, Бейтсон старался сформулировать типологию пола. На основе наблюдений он определил типичные виды поведения женщин и мужчин. Теоретической основой ему послужило учение о типах Эрнста Кречмера. Однако он быстро понял, что от простого описания типов еще далеко до ответа на вопрос, как они возникают. Чем было это загадочное культурное влияние? Ясно было, что обществу Ятмулов были известны определенные стереотипы полов. То, что ему казалось театральным и преувеличенным, для Ятмулов было нормальным. Для женщин такое поведение мужчин было естественным делом и символизировало силу. Мужчины, в свою очередь, видели в поведении женщин проявление слабости, сентиментальности и отсутствия гордости. Но как конкретно образовались эти стереотипы? И как они прогрессировали?

Бейтсон допускал, что различия в поведении представителей обоих полов были результатом общественных интеракций. Более сорока лет спустя, он так описал свой мыслительный процесс:

“В «Нейвен» я посвятил целую главу попытке классифицировать личности по характерам […]. Я воспринимал эту типологию, как абстрактную карту, служащую мне для анализа моих описаний мужчин и женщин племени Ятмул. Этот анализ, а в особенности типологическое различие полов […] уводили меня от типологии, ведя к проблеме процесса. Чем-то естественным стало смотреть на данные о народности Ятмул как на примеры взаимных воздействий между мужчинами и женщинами, создающими в мужчинах и женщинах различие этоса, которое стало основой моей типологии личностей. Я смотрел, стараясь увидеть, как поведение мужчин может поддерживать и определять поведение женщин – и наоборот. Другими словами, от классификации или типологии, я перешел к изучению процессов, обобщающих различия в типологии”.

В этом контексте Бейтсон создал понятие шизмогенеза. Он определил это понятие обобщенно, как

“процесс разделения норм поведения, происходящий из накопления интеракций между людьми”.

Другими словами: взаимно соотносящиеся действия людей он считал непрерывным процессом, который влияет на поведение людей и селективно формирует их характер. Поскольку гипотеза оказалась верной, стало ясно, что Бейтсон должен перейти к классификации процессов интеракции.

Согласно его наблюдениям, интеракции между ятмулскими мужчинами усиливались до точки кульминации. На шутку отвечали шуткой, на иронию – иронией и т.д. Было ясно, что такой паттерн отношений ведет к эскалации. Такого типа симметричные интеракции часто заканчивались дракой. Поэтому Бейтсон говорил в случае мужчин о симметричном шизмогенезе. Всегда на подобное отвечалось подобным – принцип, который также является основой ветхозаветного принципа “око за око, зуб за зуб”.

Отношения между мужчинами и женщинами соответствовали другому паттерну. Чем более театрально вели себя мужчины, тем более уступчивыми становились женщины. Этот паттерн также дестабилизирует интеракцию. Бейтсон говорит здесь о комплементарном шизмогенезе. Берман так иллюстрирует эти явления:

“Классическим примером [шизмогенеза] может быть традиционный брак, где паттерн доминирующего мужа и послушной жены, вначале устраивает обе стороны. Однако впоследствии роли гротескно искривляются. Уступчивость жены поддерживает авторитет мужа, который в свою очередь укрепляет ее уступчивость и т.д.. Никто от рождения не бывает абсолютно в себе уверен или уступчив, но динамика союза все более подавляет одну из этих сторон личности у каждого из партнеров, пока они не распознают исчезающей части личности, своей или партнера развитой сверх меры в личности этого второго человека. Наконец они перестанут понимать точку зрения друг друга, потеряют интерес к функционированию своего союза и одновременно будет расти напряжение между ними. Ну и наконец, во время попытки спровоцировать реакцию, мужчина может быть доведен до поведения абсолютно деспотичного, а его жена может принять решение стрельнуть себе или же мужу в голову”.

Бейтсон, таким образом, открыл, что специфические формы мужественности и женственности ни в коем случае не были независимыми. Наоборот, казалось, что ятмульские мужчины лишь потому ведут себя столь театрально, поскольку женщины восхищаются их выступлением. Также и женщины пассивны, потому что мужчины занимали соответствующую позицию. Индивидуальное поведение, таким образом, расценивалось как часть общей игры взаимоотношений.

Такое положение вещей Бейтсон считал правильным для всех случаев, где отношения партнеров опираются на полярность. Люди не могут быть просто агрессивными или уступчивыми, зависимыми или помогающими, ненормальными или нормальными. Они скорее подвержены, широко понимаемым схемам отношений, которые вызывают в них эти черты. Поэтому всегда, когда встречаются люди, открыто представляющие лишь один полюс таких паттернов, можно допустить, что в них присутствует также зачаток другой половины.

Принципиально новым в такой точке зрения стала возможность дискутировать о человеческом поведении и чертах индивидуальной структуры характера, в рамках систем отношений. Бейтсон принял, отрицая господствующие в то время убеждения, что поведение и личность человека не могут быть объяснены только как результат наследственных черт и особенностей.

Идеи Бейтсона совершенно с другой точки зрения показали проблему, так называемых психических нарушений. Уже в «Нейвен» он обратил внимание на то, что анализ паттернов отношений людей, с невротическими или психотическими чертами, может стать весьма многообещающим. Поведение и переживания, отступающиеот принятых норм, не нужно обязательно объяснять с помощью внутренних объясняющих единиц, таких как черты, структура характера, психические болезни и так далее. Паттерны интеракции могут также и в этом случае сыграть значительную роль. Эта принципиальная мысль лежит в основе всех, системно обоснованных терапевтических моделей.

Исследования на Бали

После написания книги «Нейвен», Бейтсон был убежден, что шизмогенетические процессы это интегральная часть межчеловеческих отношений. Вездесущие паттерны ссор, противоборства, доминирования, пассивности и т.д. позволяют воспринимать их как постоянный элемент человеческой природы.

Он, однако, неожиданно увидел, что среди балийцев практически не возникает никаких шизмогенетических процессов! Их общественная жизнь была шумной, деловитой, равномерной. Жители острова часто находились в состояниях подобных трансу – их движения казались стилизованными. Они постоянно проводили ритуалы и обменивались жестами приветствия. Могло показаться, что предпринимаемые ими действия являются целью самой в себе. Однако самым неожиданным оказалось то, что в их поведении не наблюдалось, почти никаких, кумулятивных интеракций. Бейтсон писал:

“Музыка, драма и другие формы искусства балийцев, характеризуются отсутствием кульминационных моментов. В музыке […] нет нарастающей интенсивности и кульминационной структуры, так характерной для современной музыки стран Запада. […]

Балийская культура выработала установленные техники решения спора. Если между двумя людьми возникает конфликт, они официально направляются в учреждение, отделение местного представительства власти и там оглашают свою проблему. Устанавливается, что отозвавшийся первым по отношению к другой стороне, платит штраф или делает пожертвование богам. Если спор решается, договор отменяют. […]

Полностью отсутствуют в балийской культуре техники общественного воздействия, риторика и ей подобные. Притягивание постоянного внимания человека или оказание эмоционального влияния на группу, как нежелательно, так вероятно и невозможно, поскольку в таких условиях жертва отвлекает свое внимание. Даже длительная речь, применяемая в большинстве культур для рассказа разнообразных историй, на Бали отсутствует. Повествователь обычно, после одного или двух предложений, делает паузу и ждет, когда кто-нибудь из слушателей задаст ему конкретный вопрос относительно деталей происшедшего. Тогда он отвечает на него и продолжает свой рассказ. Такой процесс, благодаря несущественной интеракции, явно разгружает кумулятивное напряжение.

Наиважнейшие иерархические структуры в балийском обществе […] очень жестки. Тут нет условий, в которых возможно проявление соперничества двух людей за один пост. Человек может быть исключён из-за несоответствующего поведения, но его место в иерархии не изменится, если позднее […] он возвратится, то будет заново вписан в эти структуры и займет свою предыдущую позицию”.

Однако каким образом объяснить это удивительное отсутствие эмоциональных интеракций? Неужели все важные теории эволюции – начиная от Дарвина, включая Маркса и заканчивая Фрейдом, не подчеркивают значение конфликта и соперничества? Разве не считают их органическими чертами человеческой природы? Возможно ли, что эти мыслители, просто из-за идеологических соображений, преувеличили и обобщили основные факторы собственной культуры?”

Отправной точкой для Бейтсона стал тезис Маргарет Мид. Она считала, что люди проявляют наследственные тенденции для того чтобы вступать в кумулятивные интеракции. В случае с ба-лийцами, такая тенденция однако по всей вероятности была культурно модифицирована неким определенным образом. Если это действительно имело место, то возникает вопрос, как и каким образом? Психоаналитические идеи, которые в тридцатых годах возникли также в антропологии, дали исследователям идею проанализировать раннее воспитание детей у балийцев. Бейтсон и Мид быстро поняли, что ключом к балийской культуре является способ подхода к кульминационным точкам эмоций. Они открыли, что в период воспитания детей, балийцы систематически старались ослабить тенденции ребенка к кумулятивным интеракциям.

“Обычно мать, начиная небольшой флирт с ребенком, потягивая его за пенис или другим образом, побуждает его вступить с ней в активные отношения. Благодаря этому ребенок возбуждается. Несколько минут длиться кумулятивная интеракция. Если в этот момент ребенок, приближаясь к небольшому кульминационному пику, обнимает мать, она перестает обращать на него внимание. В этот момент ребенок вступает в другую кумулятивную интеракцию, которая развивается в направлении приступа злости. Мать играет роль зрителя, насмехаясь над плохим настроением ребенка, или если ребенок действительно на нее нападает, отражает его атаку, не проявляя при этом злости. Эти процессы можно интерпретировать, как выражение недовольства матери, развитием такого типа рефлекса или как попытку создать контекст, в котором ребенок становиться недоверчивым к подобным непонятным ситуациям. Таким образом, подавляется, возможно основная, человеческая тенденция кумулятивной личностной интеракции”.

Балийские дети, таким образом, проявляют склонность к кумулятивным интеракциям. Однако посредством регулярного участия в фрустрирующих ситуациях, учатся подозрительности к импульсам такого типа. Вследствие этого, дети стараются избегать вступать в кумулятивные интеракции. Таким образом, классические шизмогенетические процессы, такие как спор, соперничество и т.д., не проявляются. Бейтсон пишет:

“Мы достигли успеха в нашем знании о возможностях формирования человеческого характера. Мы продемонстрировали, что тенденции к кумулятивным интеракциям поддаются своего рода модификациям, элиминации, или торможению. […] И это важный прогресс. Мы знаем, почему так происходит, почему балийцы не шизмогеничны, и знаем, как проявляется нетерпимость к шизмогеническим паттернам на различных уровнях общественной организации -создаются упорядоченные иерархии, институции для решения споров и т.д., однако мы еще ничего не знаем о позитивной активности общества. Нам лишь удалось найти ответ на вопрос, чего балийцы не хотят делать”.

Поэтому Бейтсон спрашивает далее:

“Какие действительные мотивы и ценности, соответствуют сложной и богатой культурной активности балийцев? Что, если не конкуренция и иные типы кумулятивных отношений, склоняют их к реализации высоко развитых жизненных паттернов?”

Отвечая на его вопросы, балийцы указали на комплексную и укорененную в мифах систему веры. Аборигены имели установленные представления о природном порядке вселенной. Их поведение, в огромной степени, направлялось стремлением его сохранить. Убеждения балийцев Бейтсон принимал как познавательный аспект жизни и описал его, как вечно присущее стремление к равновесию, стабильности и гармонии.

Ранние работы Бейтсона о теории обучения

Удивительный контраст между латмулами и балийцами, пробудил различные сомнения ученых: как конкретно, вышеописанные способы обучения перерастают в способ восприятия и мышления? Какой процесс ведет к конгломератам в состав которых входит познание, чувства и мысли, названные Бейтсоном системами убеждений? Берман так описывает пункт, до которого дошел Бейтсон:

“Бейтсон начал изучать теорию обучения с кажущегося бессмысленным вопроса: существует ли настоящая ошибка? Обобщая вопрос: существует ли настоящая идеология? Идеологии – это системы, создающиеся в контексте культуры, но функционируют они обычно в тех обществах, где в них верят. Балийцы верят в определенные принципы, касающиеся вселенной, которые нам или латмулам представляются невероятными. Для Бейтсона кумулятивная интеракция была существенной чертой, характерной для всех обществ. Но балийцы показали ему, что целый народ может научиться действовать иначе. Общество на Бали, кроме того было намного более стабильным, нежели общество латмулов или общества западной Европы, поэтому необыкновенные причины их поведения должны были быть более конкретными. Двигаясь далее в этом направлении, необходимо задать решающий вопрос: как возникают идеи (восприятие, взгляды на мир, реальности) и чувственные паттерны (доминирование – покорность, поддержка – зависимость) в сознании человека и общества, к которому он принадлежит?”

Для Бейтсона было ясно, что взгляд на мир и черты характера – вещи приобретенные. Его балийский опыт показывал, насколько важны переживания раннего детства. В этот период формируется основная структура способов восприятия и поведения. Однако Бейтсон пришел к этому выводу не тем путем, каким пришел к нему Фрейд. Он не воспользовался абстрактной моделью организации интрапсихических процессов, а взялся за современные теории обучения. Они, главным образом, опирались на классические эксперименты с животными. На основе этих опытов, были сформулированы общие принципы обучения и они применялись с целью изучения обучения человека. Чтобы понять направление мыслей Бейтсона, в этом месте необходимо коротко описать эти эксперименты.106 Особое признание получила теория русского физиолога Ивана Петровича Павлова (1848-1936). По его мнению, обучение не основывалось в основном на усвоении реакции на внешний раздражитель. Такой взгляд был результатом известного эксперимента с собаками. Павлов использовал в нем схему безусловного рефлекса стимул -реакция. Обычно собаки реагируют на корм усиленным слюноотделением. Нейтральный раздражитель, как например звук звонка, не вызывает безусловного рефлекса. В рамках, детально описанного эксперимента, собак кормили и за короткое время до этого звенел звонок. Павлов определил, что уже после нескольких попыток, лишь звука звонка было достаточно, чтобы повысить слюноотделение собак. Таким образом, возникла новая связь стимул – реакция, то есть произошло усвоение условного рефлекса.

Павлов обобщил этот принцип и разработал когнитивную парадигму, которая известна и сейчас как классическое обусловливание. Однако его взгляд на обучение, как на “создание и закрепление условных рефлексов”, объясняет лишь процесс замещения естественных пусковых стимулов, раздражителями ранее нейтральными. Он однако не объясняет, каким образом усваиваются новые привычки.

Свенн О. Хоффманн и Герд Хохпфель, с точки зрения психоанализа, определяют характер, следующим образом:

“Характер – это общность стабильных и конгруэнтных психических черт индивидуума, с помощью которых он справляется с одной стороны с миром своих желаний и эмоций, с другой стороны с миром своей психосоциальной реальности. Эти “характерные” черты отличают (или делают подобными) отдельные личности”

Следующее представление классических теорий обучения, должно лишь подготовить к описанию представлений Бейтсона. Поэтому оно не представлено полностью. Кроме того, оно не охватывает все известные, в то время теории, касающиеся процесса обучения. Более детальный обзор известных теорий познания, находится у Дж. Критц. стр. 119-133, а также в большинстве учебников психологии, описывающих эту тему.

Джон Б. Уотсон (John B. Watson 1878-1958), создатель бихевиоризма, использовал принципы Павлова для анализа поведения человека. Его также занимала проблема того, как формируются новые сложные формы реакций. Уотсон утверждал, что новые формы поведения опираются на механическое связывание уже существующих частичных реакций. Они совершенствуются, благодаря упражнениям, до того момента, пока не сформируется новая реакция. Необходимы лишь соответствующие внешние раздражители, инициирующие этот процесс.

Уотсон проиллюстрировал этот принцип следующим примером. В проволочной клетке был поставлен, на видном месте, корм. Крыса, желая его достать, должна была сперва открыть дверь клетки. Для этой цели из своих реакций она должна была выбрать и привести в действие ряд частичных реакций. К ним относятся, например: бег к двери, поднятие головы, для того чтобы поднять скобу на дверях, царапанье когтями в дверь, залазенье на клетку и т.д. Крыса нужно выполнить все элементы действия в осмысленной и упорядоченной во времени последовательности, если она хочет добраться до пищи. Чем чаще она будет попадать в такую ситуацию, тем вернее будет реагировать. Наконец, она отреагирует на раздражитель (корм в клетке) новой целостной реакцией107.

Баррхус Фредерик Скиннер (Burrhus Frederic Skinner 1904-1990) совершенно по иному смотрел на это. Вначале он разделил две, принципиально различные формы поведения: простые реактивные типы поведения, отвечающие непосредственно на ощущаемые раздражители, и так называемое, исполнительное поведение, вызванное спонтанно организмом, активно существующим в среде. Павлов и Уотсон ставили условную реакцию на первый план в своих идеях. Скиннер, наоборот, подчеркивал, что поведение в реальности слишком редко связано с простыми пусковыми раздражителями. Согласно ему, действие побуждается или подавляется последствиями, которые оно повлечет за собой. Если эти последствия приятны для организма, это увеличивает вероятность проявления такого поведения в подобных ситуациях в будущем. Поэтому приятные последствия, Скиннер назвал подкреплением. Неприятные, в свою очередь, снижают вероятность проявления поведения такого типа. В этом случае, Скиннер говорит о негативном подкреплении.

Скиннер доказал этот принцип экспериментально в раннем эксперименте, касающемся инструментального обучения. Он посадил голубей, в специально сконструированный ящик, так называемый Skinner Box. В ящике находился кружок. Когда к кружку прикладывалось давление, автомат высыпал небольшое количество корма. Было замечено: вначале голуби бесцельно двигались в разных направлениях, в определенный момент случайно включив механизм. И уже после нескольких нажатий, птицы по всей вероятности поняли, что они получают пищу, надавливая на кружок. С этого момента большую часть времени они проводили нажимая на него. Второй вариант этого эксперимента был основан на том, что когда после предупредительного сигнала, на кружок никто не давил, птиц подвергали электрошоку. Также и в этих условиях голуби постоянно нажимали на кружок.

Бейтсон критиковал такие теории обучения, обвиняя их в том, что они занимаются усвоением только одного паттерна поведения. Процесс обучения более сложен. Чтобы это доказать, он указал на интересное явление, наблюдаемое в психологических лабораториях и:

“[…] находящееся на несколько более высоком уровне абстракции и обобщения, чем те которые должны были объясняться, вышеописанными экспериментами. Банальным будет утверждение о том, что объект экспериментов – животное или человек, после многих попыток становится все лучше. […] определенным образом, он учится […] учиться. Не только для решения проблем перед которыми ставит его исследователь, причем каждое решение это часть простого обучения, однако кроме этого он приобретает все больше опыта в их решении. Частично, ссылаясь на гештальт – теорию, частично на антропоморфичные иерархии, мы можем сказать, что объект учится ориентироваться в определенных типах контекста или получает обзор контекстов решения проблем. На жаргоне данного реферата, можно сказать, что он сформировал привычку к поиску скорее контекстов или последствий такового, нежели другого типа или привыкал к интерпункции течения событий из которого следовали определенные повторения, наступающие в осмысленной последовательности”   .

Бейтсон выделял, таким образом две формы обучения, находящиеся на различном уровне абстракции: прото – деутерообучение (В позднейших доработках своей теории, Бейтсон использовал понятие “обучение 2”). Протообучение включает простое присвоение новых способов поведения или реакций. Деутерообучение – формирование способов восприятия, паттернов чувств и убеждений. Они укоренены, в повторяющемся опыте с подобными контекстами обучения. Опираясь на опыте Эрнста Р. Хилгарда и Маркеса, Бейтсон выделил вначале четыре главных контекста позитивного обучения:

1.  Классические контексты Павлова: Применение раздражителей или подача корма зависят лишь от плана эксперимента. Животное, участвующее в эксперименте, остается пассивным. Оно никак не влияет на течение событий.

2.  Контексты инструментальной награды: Раздражитель (например, возникшая проблема) вначале, как правило, неясен. В случае, когда животное исполнит требуемое действие, оно награждается. Последовательность событий, таким образом, зависит от поведения животного

3.  Контексты инструментального избегания: Если животное не выполнит после определенного раздражителя (например, предупреждающего сигнала), определенное действие (например, надавливания на кружок), наступает неприятный опыт (например, электрошок). Животное не влияет на появление предупредительного сигнала, однако может избегнуть неприятного опыта, если после раздражителя – указателя поведет себя соответственно.

4.  Контексты обучения серийного и механического. Процесс обучения, в этом случае, происходит посредством постоянно повторяющегося определенного поведения (К ним относятся, например эксперименты по присвоению бессмысленных силаб, которые велись во время ранних исследований мозга).

Бейтсон ввел результаты своих наблюдений в эту формальную описательную схему. Теперь он мог свести существенные черты культуры к контекстам обучения и происходящим отсюда способам восприятия. Берман пишет:

“Бейтсон заметил, что западные культуры функционируют согласно путанице принципов инструментального поощрения и избегания. Их граждане учатся искусству манипуляции окружением согласно принципам деутерообучения и им трудно представить, что реальность может быть построена на совершенно иной основе. […] Большинство из нас родившись в западных промышленных обществах, были воспитаны на инструментальных паттернах, в силу чего мы их не замечаем. […] Они для нас естественны, и поэтому невидимы.

Культура на Бали сформировалась в результате объединения механической науки и инструментального избегания. Контексты инструментального избегания были важны, поскольку балийцы, в принципе воспринимали мир опасным. Бесконечные ритуалы и вежливые жесты служили избеганию вездесущего риска ошибки. На эту опасность балийцы отвечали суровым кодексом поведения, отличавшимся необычными воспитательными практиками. С момента рождения, например у балийских детей блокируют спонтанное поведение. Слова, жесты, позы до тех пор поправляются взрослыми, пока в мельчайших деталях не будут соответствовать культурным ожиданиям. Механическое обучение проходило, таким образом, в течении всего детства112. Такой тип познавательного опыта вел – согласно Бейтсону – к обучению детей

“[..] что жизнь не состоит из отдельных последовательностей, завершающихся удовлетворением, а скорее основана на механических последовательностях, которые сами являются носителями удовлетворения”.

Культуры это лишь одна из возможностей, по отношению к которым можно применить классификацию контекстов науки. Тезисы Бейтсона можно также перенести на отдельные личности. Выражения типа: “Он пессимист” или “он активен” говорят сами за себя. Имплицируя связь между характером и восприятием реальности. Берман пишет на эту тему:

“Человек, обучаемый постановщиком эксперимента Павлова, обладал бы фатальным взглядом на мир. Он бы верил, что ничем невозможно повлиять на его состояние. Для такого человека реальность состояла бы вероятно в интерпретации знаков. Человек, которого бы стал тренировать Скин-нер, был бы более активным в рассмотрении своего мира, но не менее суровым в оценке реальности. […] Доминирующий, уступчивый, пассивный, и эксгибиционистский – все эти описания также являются чертами характера и типами определения реальности и все присваиваются де-утероспособом с раннего детства. […] Если мы росли с инструментальным взглядом на мир, мы будем соответственно вести себя относительно нашей общественной среды, рассматривая ее так, чтобы получить позитивную поддержку. Если наши принципы не подтверждаются, мы не изменим свой взгляд на мир, но признаем однако за аномалию негативный резонанс или его отсутствие. Таким образом, мы избавимся от угрозы для нашего способа’ видения мира, являющегося одновременно образом структуры нашего характера. Ни врач, ни хирург не откажется от магии или науки, если собственные методы не помогают. […] Поведение, говорит Бейтсон, контролируется обучением 2 и формирует полный контекст таким образом, чтобы он соответствовал нашим ожиданиям. Неизменяемый характер деутерообучения, имеет такую силу, что в нормальном случае его нельзя победить и обычно он остается с нами от колыбели до гробовой доски. Многие переживают переход в иную веру, заменяя одну парадигму другой. Но независимо от парадигмы, человек не освобождается от образцов деутерообучения и будет идти по жизни в поиске фактов подтверждающих их .

Итог

В «Нейвен» Бейтсон продемонстрировал, как можно рассмотреть поведение человека в рамках обширного паттерна связей. При этом он полностью порвал с традиционными психологическими объясняющими моделями, поскольку, как правило, эти модели исключают человека из его непосредственного общественного и культурного контекста. Согласно Бейтсону, такая искусственная изоляция ошибочна. Он был убежден, что поведение человека можно понять лишь когда оно будет рассмотрено по отношению к его непосредственному окружению.

То же касалось переживаний и поведения, отступающих от норм. В своей статье, Moral and National Character (Мораль и национальный характер, 1942 года) Бейтсон писал:

“Мальчик, воспитание которого в публичной английской школе закончилось поражением, реагирует на публичную систему образования, даже если первоначально корни его расстройства лежали в неком случайном травматическом событии. Принятые им модели поведения, возможно, не являются последствиями норм, которые он хочет нарушить в школе, но это непосредственная реакция на эти нормы. Он может (и часто это делает), присваивать себе паттерны, являющиеся полной противоположностью принятым правилам. Однако не возможно этому мальчику принять несущественные паттерны. Он может стать плохим учеником публичной английской школы, может заболеть психически, но характер его нарушений будет систематически сравниваться с нормами, каким он противопоставлял себя. Поэтому мы можем описать его характер, утверждая, что он систематически опирается в такой же степени на стандартный характер публичной школы, как и характер латмулов одного пола, систематически опирается на характер противоположного пола. Характер мальчика регулируется мотивами и паттернами отношений царящих в обществе, в котором он живет “.

Традиционный анализ искусственно разделяет такие контексты. Возникший, таким образом, пробел в понимании должен быть заполнен внутренними объясняющими единицами.

Примером являются три инстанции в модели Фрейда. Отступающие от норм переживания и поведение рассматриваются как наследие внутренних психических конфликтов. В 1984 году Ставрос Ментцос описал этот взгляд так:

“Мы определили конфликт как столкновение противоположных тенденций (влечений, искаженных побуждений, нужд, интересов или, иначе говоря, мотивационных файлов). Мы знаем, что Фрейд в своей структурной модели пытался свести различные психические тенденции к трем инстанциям. Согласно этому, эго представляет требования реальности, это слитная система функций, служащих подстройке к среде и посредничеству импульсам влечения и внешнему мира. Ид – полностью неорганизованный первичный источник энергии влечения. Оно – противоположность организованной и решающей проблемы инстанции эго. Наконец, суперэго это структура, находящаяся над эго, состоящая из суммы, неосознанно принятых и закрепленных запретов и правил. В моделях такого типа можно теоретически рассматривать различные виды интрапсихических конфликтов, как конфликт между тремя инстанциями. Согласно этому можно выделить три их типа:

1.  Эго против ид: эго часто оспаривает импульсы влечения, защищаясь перед ид, например, когда необходимо отдалить удовлетворение, поскольку его немедленное исполнение связано с социальной или физической угрозой.

2.  Супер эго против ид: Суперэго обращается против импульса влечения и таким образом против ид, и вследствие этого вызывает, например неожиданно проявляющуюся импотенцию, поскольку удовлетворение непосредственным или косвенным образом (символически), означало бы нарушение табу.

3. Эго против суперэго: например во время невроза или депрессии, эго защищается не только от ид, но и от ритуальных средств помощи, навязываемых суперэго”.

Бейтсон показал, что понятия Фрейда, прежде всего, в их причинном применении, имеют очень мало общего с тем, что в определенный момент, действительно происходит. Согласно ему, объясняющие паттерны Фрейда, вводят скорее порядочный хаос.

Во первых, они обладают характером спекулятивных абстракций. В связи с этим, уже по определению, они не подвержены наблюдению. Хотя человеческое поведение можно интерпретировать в этом смысле, однако нельзя наблюдать борьбу между тремя инстанциями.

Во вторых, в объяснениях Фрейда была обнаружена принципиальная логическая ошибка, которую уже Уайтхед назвал “ошибочным результатом несоответствующей конкретности” – абстракции, освещающие лишь одну определенную точку зрения исследователя, таинственным образом становятся освобождающими или причинными факторами. Одно дело дать определенным явлениям названия вроде суперэго, эго и ид. Другое – превратить эти термины в действующих протагонистов, “принимающих участие в кажущейся мифической битве”. Бейтсон считал что недопустимо смешивать различные уровни логики. Абстракции не должны приниматься за действующие объекты! В связи с чем он писал:

“Все мы свободно подбираем слова в выражениях типа: война на экономической основе, экономическое поведение, был под влиянием своих чувств, его симптомы являются результатом конфликта между его суперэго и ид. ([…] Психоанализ явно ошибается, когда применяет слишком короткие слова и поэтому кажущиеся более конкретными чем являются на самом деле)”.

Бейтсон выбрал иной путь. На Бали он наблюдал и описал процессы интеракции, протекающие в период раннего детского воспитания. Это привело его к новой интерпретации классических теорий обучения. Таким образом он смог объяснить как усваиваются и в какой взаимной зависимости находятся стандартные культурные формы контакта, способы восприятия, черты характера и системы убеждения.

Без ответа однако в дальнейшем остается вопрос, как можно понятийно определить эти научные достижения. Существенный прогресс здесь внесло развитие кибернетической мысли.

Нет комментариев