Статьи cтатьи Бейтсона Г. Бейтсон – Кибернетика, теория коммуникации и гипотеза двойных связок в шизофрении

Кибернетическая перспектива в сороковые годы

В 1942 году Бейтсон встретил Уоррена МакКаллоха и Джулиана Бигелова. Во время конференции, организованной Джосиа Мэйси, Дж. Фундейшен в Нью-Йорке они обсуждали кибернетическое понятие обратной связи (feedback). Бейтсон быстро понял которое значение имел этот термин для его исследований. В конце 1945 года он предложил Франку Фремонт-Смиту из Мейси Фундейшен организовать на эту тему семинар. Он в свою очередь проинформировал Бейтсона, что как раз готовит такую встречу. Бейтсон был приглашен и таким образом был удостоен чести участвовать в одной из знаменитых “Мейси Конференсиз он Кибернетике”. Совместно с МакКаллох, Норбертом Винером, Эвелин Хатчинсон, Маргарет Мили другими он занимался кибернетикой во время серии конгрессов   .

Предметом этой новой исследовательской философии было функционирование простых и сложных систем. Под понятием система понималась совокупность совместно работающих элементов, в который изменение одного из них вызывает изменение всех остальных элементов.

Для системно-теоретических решений в значительной степени несущественно, что считается системой (элементом). Межгосударственные коалиции, институции, семьи, организмы и т.д., имеют общие черты, в них происходит перераспределение информации между составляющими элементами (правительствами, учреждениями, людьми, органами, клетками, частями машин и т.д.). Процесс передачи информации называют обычно коммуникацией.

Поэтому необходимо принципиально начать рассуждения с определения ограниченной структуры элементов системы. Эти элементы имеют индивидуальные черты и взаимно связаны коммуникационной сетью. Эта сеть отличает систему от неупорядоченного собрания элементов.

Поведение системы зависит от коммуникации между ее компонентами. Элементарный обмен информацией происходит по кругу. Если где-то происходит изменение эта информация распространяется внутри сети коммуникации. Таким образом вызываются изменения в других элементах. Они, в свою очередь, передаются снова в точку выхода. В упрощении, такая структура называется петлёй обратной связи.

Системы вступают в коммуникацию также со средой. В этом случае воздействие среды на систему это входные данные (input), а воздействие системы на среду это выходные данные – результаты (output). Они снова превращаются во входные данные (input) для системы и т.д. С точки зрения кибернетики эта обратная связь – основа всех целесообразных процессов и тем самым человеческого поведения.

На Бейтсона произвела впечатление системно-теоретическая концепция. Его целью было перенесение, в модифицированной форме, принципов кибернетики на гуманитарные науки. Он считал, что многие явления можно начать изучать заново. Поскольку межчеловеческие и общественные системы (государства, семьи, супружеские пары…), с точки зрения теории систем, конструируются прежде всего посредством обмена информацией, Бейтсон решил полностью сконцентрироваться на изучении коммуникации.

Объединенная теория коммуникации

В 1949 году психиатр Юрген Руеш пригласил Бейтсона в Ленгли Портер Клиник в Сан Франциско. Руеш прибыл в США из Европы. Он видел, как сильно клиническая работа в Америке отличается от работы, укоренённой в европейской традиции. Результатом этого наблюдения стала идея исследовать психиатрию и психотерапию в широком общественном и культурном контексте. Поскольку Бейтсон также интересовался этим вопросом, между ними возникло двухлетнее сотрудничество. Оба исследователя поставили своей целью создание обобщенных теоретических рамок для общественных наук. При этом заново должна была быть определена позиция психиатрии на полном конфликтов пространстве между сконцентрированной на личности и общественно-культурной точкой зрения.

В 1951 году вышел сборник Communication: The Social Matrix of Psychiatry (Коммуникация. Социальная матрица психиатрии). Это пионерская работа в области объединенной теории человеческой коммуникации. В свободно связанных между собой эссе, Бейтсон и Руеш выдвигают ряд тезисов, которые могли стать основой для дальнейших исследований.

Проект Руеша и Бейтсона возник в результате убеждения в том, что работа психиатра требует постоянного уделения внимания физическим, психическим, общественным и культурным аспектам жизни пациента. Все эти аспекты рассматриваются рядом отдельных наук. Разнородность теорий однако приводила к большим недостаткам: антропологи изучали культуры, социологи общества, психологи занимались группами и групповыми процессами. Психоаналитические теории возводили на первый план интрапсихическую организацию отдельных личностей, в то время как психиатрия искала, прежде всего, органические причины в основе нетипичных переживаний и поведения. Каждое направление исследований занималось отдельными аспектами, формируя свою систему основных понятий. В зависимости от перспективы, по-разному определялся предмет исследований. Таким образом возникло множество неполных дисциплин, которым не хватало общих основ. Таким образом, сотрудничество их представителей было невозможным.

Бейтсон и Руеш хотели заполнить этот пробел. Они разработали общую модель интеракции, в центре которой находилось понятие коммуникации, определенное в системно-теоретических рамках. Идея учиться у коммуникации, центра тяжести теории мышления в гуманитарных науках, возникла на основании утверждения о том, что жизнь человека без коммуникации была бы попросту невозможна. С самого начала своего существования человек впутан в сети вербальной и невербальной коммуникации. Это делает его членом общества, культуры, семьи. Без коммуникации – языковой или невербальной, человек не был бы в состоянии выжить. Как продемонстрировал Бейтсон, огромные различия между людьми различных культур, были главным образом результатом различного коммуникационного опыта. Во время коммуникации с другими и с самим собой, формируется способ мышления, ощущения и акцептации потока восприятия. Только во время коммуникации становится возможным ощущение собственной реальности и сохранение личности.

Вместе с применением правил кибернетики, для описания правил коммуникации, Бейтсон и Руеш создали новую парадигму исследования человеческих переживаний и поведения. Человеческий организм они стали рассматривать как систему обработки информации.

Внутренние процессы (мышление, ощущение, представление…) воспринимались, как поток обратной связи внутри нервной и гормональной систем.

Кроме того, нервная система постоянно взаимодействует со средой. Раздражители из среды кодируются в форме электрических нервных импульсов и посылаются через соответствующие нервные пути в центральные структуры мозга. Во время комплексных процессов обработки информации кодированная информация уходит от них к эффекторам. Функции коммуникационных каналов выполняет нервная система, а в случае гормональной коммуникации – кровеносная система. Результаты поведения (output), становятся снова входными данными (input) для системы “человек”. Процесс имеет саморегулирующийся характер.

Эти, происходящие вне сознания процессы, подвергаются также влиянию опыта. Воспоминания, способы восприятия, привычки и ценности влияют, как на бессознательную ориентацию органов чувств и внимания, так и на обработку поступающей информации в центральной нервной системе. Другими словами: человеческие переживания обусловлены, по крайней мере, в той же степени прошлыми переживаниями, как и актуальной средой. Воспоминания и чувственный опыт здесь и сейчас постоянно сплетаются в субъективном переживании ситуации.

Даже в древние времена, когда отшельник закрывался в своём убежище, чтобы разделить свою жизнь с богом, неустанно молясь и таким образом находясь в кругу коммуникации, а не вне его. Наоборот, полное отключение коммуникации, также и с самим собой, является целью разного рода медитаций. Не без оснований, такое состояние называется мистиками всех культур отключением “я”, поскольку даже “реальность” и “я”, как понятия, ничто иное как проявление процессов, какие должны постоянно возникать заново.

Эти концепции привели к повороту в теории познания. Бейтсон проиллюстрировал это так:

“Представим мужчину, который рубит дерево топором. Каждый удар топора будет его модифицировать или поправлять, соответственно следу, оставленному прежним ударом. Этот саморегулирующийся […] процесс, вызван целостной системой: дерево – глаза – мозг – мышцы – топор – удар -дерево. […] Более правильно было бы сформулировать: (различия на дереве) – (различия в смоле) – (различия в мозге) – (различия в мышцах) – (различия в движениях топора) – (различия на дереве) и так далее. Внутри разделительного круговорота передаются изменения. […] Однако это не является способом, с помощью какого средний представитель Запада видит последовательность событий при вырубке деревьев. Он говорит: “Я срубил дерево” и даже верит, что существует ограничивающий посредник, “я сам”, который проводит ограниченное целенаправленное действие на ограниченном предмете”

Однако что мы получили благодаря этой базовой идее? Можно задаться вопросом, почему недостаточно, обращаясь к традиционным исследовательским концепциям, определить человека, как существующее для себя и имеющее определенные черты отдельное существо? Ответ напрашивается сам собой: коммуникационно-теоретическая концепция Бейтсона и Руеша изменила взгляд на психопатологические явления. Теперь стало возможным принципиально воспринимать их как процессуальные. С системно-теоретической точки зрения, тревога, навязчивые мысли, вредные привычки и т. д. не являются недугами, которые можно подавить, контролировать или лечить фармакологически. Все эти нарушения это процессы, которые постоянно специфическим образом активируются тем, человеком, который ими поражён. Бейтсон и Руеш подали в этом контексте мысль, о том, чтобы изучить, каким образом проявляются психопатологические симптомы. Вместо того, чтобы искать причины симптома или проблемы, необходимо скорее спросить, каким собственно образом удается человеку, от них страдающему, сохранить несоответствующее или деформированное восприятие реальности.

Эта перспектива имеет свои последствия в терапевтической практике. С точки зрения Бейтсона и Руеша, переживания и поведение, отступающее от нормального, также возникают в форме последовательного потока событий. Такой поток конструируется человеком “больным”, на основе специфической практики обучения (в деутеро форме) снова и снова, таким образом, что используя прежний опыт и связанные с ним ожидания, ему удается это скрыть. Другими словами, люди ведут себя в данной ситуации относительно того, как они ее воспринимают. Одновременно, однако они склонны видеть мир таким, каким по их мнению он должен выглядеть.

Психотерапевтически вызванное изменение будет, таким образом всегда, согласно авторам, прежде всего изменением в способе восприятия реальности клиентом. Целью любой терапии, согласно Бейтсона и Руеша, станет повторная регулировка процессов обработки информации.

В рамках НЛП ведутся споры о тех процессах как стратегиях. Как основу используют Модель TOTE Миллера, Галантера и Прибрама Если отказаться от придания реальности процессам такого типа, при помощи создания языковых этикеток, то будет ясно видно, что проблема существует действительно только тогда, когда она активируется и поэтому актуализируется как паттерн в специфическом пространственном и временном контексте (ср. Дж. Руеш, Г. Бейтсон, цитируемая работа, стр. 59-60). Люди, таким образом, не ведут себя принципиально боязливо, назойливо, маниакально и т. д., а поступают так лишь в определенных ситуациях. На этом фоне, распространенная практика называть людей паникёрами, маньяками кажется не совсем верной. Это вредно, поскольку отвлекает от применяемых паттернов поведения больного человека, которые могут быть использованы как основа изменений.

Психотерапевт однако имеет практическую проблему, поскольку он не может непосредственно наблюдать внутренние процессы клиента.

Относительно явно несоответствующих реакций он может, таким образом лишь отметить, что они несоответствующи. Он однако, согласно Бейтсону, не обладает возможностью установить, где именно находится ошибка в обработке информации клиентом. Для терапевта то что внутри человека является “чёрным ящиком”. Бэндлер и Гриндер преодолели позднее эти трудности благодаря концепции ключей доступа.

Двигателем перемен, к которому стремятся, служит для терапевта коммуникационный обмен с клиентом во время специфической встречи. Мастерство терапевта заключается в том, чтобы провести сеанс таким образом, чтобы исходящая от терапевта информация помогала клиенту подстроить свои интраперсональные и интерперсональные процессы коммуникации соответственно ситуации.

Главной проблемой остается однако, постоянное определение, каким образом происходит коммуникация, приводящая к переменам. Поэтому кажется необходимым анализ самого терапевтического процесса, особенно с учетом коммуникационно-теоретических точек зрения. Теоретически, это открывает возможность вести научно-обоснованный анализ успешной психотерапевтической практики. Это и был проект, за реализацию которого взялись в начале семидесятых годов Бэндлер и Гриндер, названный в последствии, как нейролингвистическое программирование.

Исследования шизофрении и возникновение гипотезы двойной связки

После завершения работ с Руешем, Бейтсон собирался создать основные понятия для изучения процессов коммуникации и их правильности. Однако, как это сделать? Он решил изучить коммуникацию шизофреников, где сильнее всего нарушаются правила контакта. Контраст между нормальной и нарушенной коммуникацией, согласно допущениям, должен ярко продемонстрировать основные элементы.

В 1952 году Бейтсон начал исследования над «парадоксами абстракции в процессе коммуникации». Совместно с химиком Джоном Уиклендом и психиатрами Вильямом Фраем и Джеем Хейли он сформировал для этой цели исследовательскую группу. В половине пятидесятых годов к ним присоединился Дон Джексон. Вначале группа изучила, в рамках небольшого исследования, идею о том, что решающую роль в идентификации смысла передаваемой информации играют коммуникационные рамки. Согласно этому тезису, рамки содержат указания о способе, каким сообщения могут быть интерпретированы. Давая воспринимающему информацию, указания, с помощью которых он может упорядочить свое восприятие и понять смысл произнесенных слов.

Возник однако вопрос, каким образом такие рамки конкретно коммуницируются. Было ясно, нечто должно происходить в некой форме мета коммуникации. Другими словами: необходимо было исходить из того, что любая информация содержит указания о том, как нужно ее понимать. В случае человеческой коммуникации, это означает, что подобные указания могут быть акцентированы:

а)  вербально (например словами: “Ты наверно спятил, но это конечно лишь шутка”.),

б) невербально (например когда предложению: “Ты сошел с ума” сопутствует дружеская улыбка и шутливый тон) или

в) с помощью контекста (например вопрос: “Как поживаешь?” может быть понят по разному, если при одинаковых невербальных средствах выражения, будет высказан во время случайной встречи на улице далекого знакомого или в начале встречи у психотерапевта).

Группа Бейтсона допускала, что шизофреники не способны правильно определять мета-коммуникационные рамки. В работе The Epidemiology of Mental Health (Эпидемиология психического здоровья) Бейтсон пишет:

“Обычно говорят, что шизофреники страдают от слабости “я”. Слабость “я”, мной воспринимается здесь, как затруднение в идентификации и интерпретации тех сигналов, которые должны показывать человеку к какому типу информации принадлежит данная новость. […] Например, пациент прихочто их страхи часто усиливались при возвращении в семью. Если даже их состояние не ухудшилось, то другие члены семьи начинали болеть, вести себя как преступники и тому подобное. Общая ситуация семьи оставалась таким образом, в дальнейшем тяжёлой. Джексону, в таких случаях, казалось, что чаще всего все члены семьи, открыто или скрыто, помогали удержать патологическое равновесие в семье.

Пациент входитдит в больничную столовую и девушка за прилавком спрашивает: “Чем я могу вам помочь?”. Пациент не уверен, к какому виду информации отнести такой вопрос: является ли эта коммуникация ловушкой или это указание на то, что она хочет с ним переспать? Или же это было предложение чашечки кофе? Он слышит слова и не знает, как их понимать. Он не способен понять абстрактные формулировки, которые большинство из нас применяют ежедневно. Мы однако не способны прочесть их смысл так, чтобы осознать откуда нам известно о каком виде коммуникации идет речь. То есть, как если бы мы просто верно угадывали. […] Трудности, с интерпретацией сигналов такого типа, по видимому является центром проблемы синдрома, характерного для группы шизофреников, что дает основания, для того, чтобы в течении исследований исходить от этой формально определенной симптоматики к этиологии”.

Однако, каким образом возникает эта проблема у шизофреника? Бейтсон описывает свои наблюдения семьи пациента, давшие ему первые указания о контексте обучения, приводящему к такого типа нарушениям. Бейтсон провожал пациента домой. Тот жил в красивом типовом доме, перед которым находился идеально постриженный газон. Внутри царил идеальный порядок. Бейтсон вспомнил один из тех домов – моделей, которые продавцы недвижимостью показывают своим клиентам, чтобы продать другие. Когда мать пациента вернулась домой, Бейтсон почувствовал себя не в своей тарелке. Он почувствовал себя чужим и решил немного прогуляться и купить ей подарок. Продолжение встречи он описывает так:

“[…] я начал думать, как можно изменить эту ситуацию, о чем и как я мог бы прокоммуницировать? Я решил принести, что-нибудь красивое и неупорядоченное. При попытке реализовать эту идею я понял, что для этого подойдут цветы, и купил несколько гладиолусов. Когда я забирал пациента из дома, я подарил его матери цветы, говоря, что желал бы, чтобы в ее доме было бы что-нибудь одинаково красивое и в то же время неупорядоченное. “О! – ответила она – цветы вовсе не будут неупорядоченными. Если какой-то из них завянет его можно отрезать”.

В этом событии интересным является не то, что ее слова говорили о кастрации, а то, что я оказался в положении, где мне пришлось объясняться, хотя повода к этому не было. Это значит, что она уловила мои слова, упорядочив их по своему. Она изменила этикетку, определяющую тип коммуникации и я думаю, что это она делает постоянно. Она без устали принимает взгляды других людей и отвечает на них, как если-бы они были или проявлением слабости со стороны говорящего, или нападками на нее, которые необходимо обратить во вред собеседнику”.

Бейтсон заметил, что многолетние интеракции такого типа могут вызвать неспособность пациента к правильному пониманию мета-комуникационных рамок.

Мысль, которая была основой работы группы Пало Альто, была так же проста и ясна. Основой стал тезис Бейтсона о том, что человеческие переживания и поведение, в большой степени являются результатом конкретного опыта межчеловеческих отношений в специфических контекстах. Он был принят также для определения ситуации так называемой шизофрении, причины которой, до этого усматривали в неизвестных нейрологических дефектах или значимых травмах. Поэтому пытались понять рамки координат, в каких шизофреническое поведение, в его актуальных структурах было бы понятно как опыт обучения. Относительно своей исследовательской философии, Бейтсон писал: “Если мы хотим дискутировать на тему эпидемиологии психических условий, то если есть такие условия, которые частично индуцируются опытом, то наше задание состоит в том, чтобы так точно указать дефект, чтобы на этой основе мы могли сказать, какого типа контексты обучения могут вызвать такой дефект”

В опубликованной в 1956 году статье, Toward a Theory of Schizophrenia (К теории шизофрении), такого типа паттерны интеракции были впервые формально описаны под названием двойной связки, как шизофреногенные контексты обучения. Бейтсон, Хейли и Уикленд представили их образно:

“Молодого мужчину, который только что пришел в себя после тяжелого приступа шизофрении, посетила в больнице его мать. Он обрадовался ее визиту и импульсивно обнял ее рукой, отчего она окаменела. Он убрал свою руку, а мать спросила: “Ты меня больше не любишь?” Мужчина покраснел, а она сказала: “Дорогой, ты не должен так легко расстраиваться и бояться собственных чувств”. После этого происшествия пациент не был в состоянии остаться с ней более чем на несколько минут и после ее ухода напал на ассистента и был заперт в ванной”

Проанализируем эту интересную сцену еще раз в медленном темпе. Пациент обрадовался визиту матери. Свои чувства он выражает спонтанным, невербальным жестом, объятием. Мать выглядит окаменевшей. Такая невербальная реакция показывает всем, что она решительно не чувствует себя хорошо от такой эмоциональной близости с сыном. Невербальная реакция сына абсолютно соответственна. Сын отстраняется от матери. Теперь наступает вербальный комментарий матери. Она задает риторический вопрос: “Ты меня больше не любишь?” Сын верно реагирует на этот вопрос, поскольку мать вербально отрицает свою невербальную коммуникацию.

Кроме того ее вопрос суггестивен, поскольку содержит два упреждения: (1) в поведении сына не хватает реальной связи с ее поведением и (2) поведение сына это акт отрицания, который можно объяснить лишь отсутствием любви к ней. Открытые вопросы (например: “Что случилось, что ты опять от меня бежишь?”) дали бы сыну возможность рассказать ей, как он прочувствовал данную ситуацию. Они оба смогли бы войти, таким образом, в акт метаком-муникации141. Вместо этого, мать сейчас же объясняет невербальную реакцию сына, его беспомощную растерянность, как страх перед чувствами. Таким образом, она не дает ему возможности сказать об этой, возникшей последовательности интеракций. Кроме того, она сомневается в его способности воспринимать эмоции. Последствием этого является чувство беспомощности сына.

Бейтсон и его коллеги, заметили также, что семьи шизофреников имеют несколько видимых характерных черт. Особенно выразительным является страх матери перед собственными слабыми, отталкивающими или даже враждебными чувствами по отношению к ребенку. Результатом такого страха будет невербальное бегство, в то время когда ребенок ищет ее близости. Одновременно она отрицает собственную позицию, стараясь вести себя внешне как любящая мать. Свое отталкивающее невербальное поведение такие матери вербально представляют так, чтобы казалось что они хотят для ребенка как лучше. Как правило, здесь всегда не хватает человека, поддерживающего ребенка, противостоящего противоречивым коммуникациям. Бейтсон и его коллеги иллюстрируют это так:

“Если мать по отношению к ребенку чувствует враждебные (или слабые) чувства, ощущая необходимость отворачиваться от него, она может сказать: “Иди поспи, ты очень устал, я хочу чтобы ты отдохнул”. Такая, кажущаяся заботливой фраза, должна скрывать чувство, которое можно выразить словами: “Уйди с моих глаз, я не могу тебя видеть”. Если бы ребенок мог правильно распределить ее мета-коммуникационные сигналы, то предстал бы перед фактом того, что мать его отталкивает и обманывает своим полным видимой любви поведением. Ребенок был бы наказан, если бы научился верно определять типы коммуникаций. Он однако, примет скорее утверждение о том, что он устал, нежели поверит в то, что его мать лжёт. Это означает, что ему приходится обманывать самого себя о своем внутреннем состоянии, чтобы поддержать ложь своей матери. […]

Для ребенка, также не будет выходом признать за правду, симулированную любовь матери. Если он неверно распознает поведение матери и приблизится к ней, то вызовет в ней ощущение страха и беспомощности и она отвернется от ребенка. Если же ребенок отвернется от нее, мать воспримет такое бегство, как то что она не является любящей матерью. Тогда или ребенок будет наказан за то что отвернулся от нее или она приблизится к нему, чтобы сильнее привязать его к себе. Если они действительно сблизятся друг с другом, то мать вновь будет стараться создать дистанцию. Ребенок будет наказан если верно поймет смысл коммуникации и будет наказан если поймет неверно – таким образом он пленён в двойной связке.

Бейтсон пишет:

“Способность коммуницировать информацию, анализировать собственное значимое поведение и поведение окружающих, существенна для успешной общественной жизни. В каждом нормальном союзе имеет место постоянный обмен метакоммуникационной информацией, например “Что ты имеешь в виду?”, “Почему ты это сделал?” или “Ты что издеваешься?” и так далее. Чтобы точнее знать, что выражают окружающие, мы должны уметь косвенно или непосредственно заниматься таким выражением”

Этих примеров достаточно для того, чтобы провести общую характеристику ловушки такой связи. Прежде всего, это должен быть союз, который для “жертвы” является субъективно необходимым, чтобы переживать, то есть она не может освободиться из этой ловушки, покидая место действия. Внутри союза, жертва находится в ситуации где ее партнер или партнерша выражает два типа, взаимно противоположных коммуникаций. Мета-коммуникация невозможна, поскольку жертва не в состоянии ее провести или же партнер или партнерша активно ей в этом мешают.

После многолетней привычки к подобным паттернам, уже не нужны, согласно авторам, все их элементы. Жертва научилась воспринимать мир по схеме двойной связки. Практически любой части этого процесса достаточно, чтобы ввести ее в панику, чтобы она почувствовала себя беспомощной, раздраженной и злой. В случае шизофрении, такой паттерн несовместимых приказаний может быть перенят голосами галлюцинаций.

Двойная связка интересным образом проявляется также в контакте терапевта с шизофреником. Авторы обращают внимание на то, что больничная среда сама постоянно её вызывает:

“С перспективы этой гипотезы, мы задаемся вопросом, какие последствия несет врачебное “желать лучше” для шизофреничного пациента. Поскольку больницы существуют как для пользы пациентов так и персонала, иногда происходит столкновение их интересов. Для блага пациента предпринимаются действия, цель которых облегчить работу персонала. Мы склоняемся к утверждению, что шизофреническая ситуация всегда возникает, если систему создают для целей больницы, а пациента уведомляют, о том что предпринятые шаги принесут ему пользу. Такой тип лжи провоцирует пациента на ту же реакцию, как и в ситуации двойной связки, а его реакция будет в этом смысле шизофренической, поскольку будет непосредственной, и пациент не поймет, что был обманут”.

Кроме этого, Бейтсон и его коллеги указали, что коммуникационные аспекты гипотезы двойной связки могут помочь в разработке новых терапевтических техник. В этом контексте они вспомнили работу Милтона Эриксона, который постоянно, целенаправленно втягивал пациентов, в так называемые терапевтические двойные связки, чем заставлял их реагировать по иному, иначе нежели раньше. Однако такого вида действия, в те времена, были еще счастливым случаем. Поэтому авторы пишут:

“Многие из исключительно верных терапевтических шахматных ходов, какими терапевты начинают лечение, кажутся интуитивными. Мы разделяем надежду большинства терапевтов, которые не могут дождаться дня, когда подобные поступки гениев будут настолько хорошо понимаемы, что смогут быть систематизированы и введены в обычную практику”.

Дальнейшее развитие гипотезы двойной связки после ее публикации

После опубликования гипотезы двойной связки, группа Пало Альто старалась определить ее результаты. В это же время Дон Д. Джексон, совместно с Джулесом Рискиным и Вирджинией Сатир, создали в ноябре 1958 года Mental Research Institute (MRI) в Пало Альто. В нем они пытались выяснить связь между болезнью, здоровьем, и семейными паттернами интеракций.

Вначале работы MRI концентрировались около двух центров. Вирджиния Сатир, которая уже долгое время собирала опыт в терапевтической работе с семьями, управляла педагогическим отделением. Прежде всего, ее интересовало практическое дополнительное обучение для групп психиатров. Отдел исследований, в свою очередь, избрал своей целью отработку теоретических основ семейной терапии. С помощью материала работы, который доставляла Вирджиния Сатир, развилась практическая теория прагматики человеческой коммуникации. При этом, жестко придерживались концепции Бейтсона, который наряду с Хейли, Фраем и Уиклендом, занял своего рода, пост консультанта в MRI. Институт посещал иногда Милтон Эриксон, методы которого уже давно изучали Хейли и Уикленд.

В 1962 году к группе MRI присоединился Поль Вацлавик. Он родился в 1921 году в Виллач в Австралии. В 1949 он получил в Венеции звание доктора философии, на основании работы о философии языка и логике. Дальнейшие годы он провел в институте Юнга в Цюрихе. Там он изучал психоанализ и в 1954 получил диплом аналитика. Потом он выехал в Центральную Америку и несколько лет преподавал психотерапию и психоанализ в государственном университете Сан Сальвадора. В то время он познакомился с работами Бейтсона. В 1960 году он перешел в Institut for Direct Analiysis в Филадельфии. Там, на основе анализа фильмов, совместно с Альбертом Шефленом он изучал отношения врач – пациент, в процессе терапии. В рамках этой работы он познакомился с Доном Д. Джексоном, который уговорил его работать в MRI. Таким образом Вацлавик стал членом исследовательской группы.

В этот период основное внимание в MRI, всё чаще, уделяли методологии изменений. На первом плане интересов института стали появляться стратегии перемен в контексте практического применения. Бейтсон, который считал себя прежде всего эпистемологическим исследователем коммуникации, в этот период отошел от работ в MRI. Для него, психиатрия была лишь частью области применения его теории.

Его место в институте занял Хейли. Совместно с Джексоном он стал руководить новым журналом “Family Process”. MRI, во всё большей степени становился пионером нового течения психиатрии. В 1965 году к работе в институте приступил Карлос Е. Слузки (Carlos Е. Sluzki), психиатр и психоаналитик из Буэнос-Айреса.

В половине шестидесятых в институте произошли резкие перемены. Почти все основатели покинули его, приступив к собственным исследованиям: вначале вслед за Хейли, перешел в Child Guidance Clinic при Unifversity of Pensylvania в Филадельфии, Сальвадор Минухин. Он проводил там семейную терапию и обучал терапевтов. После преподавания на антропологическом факультете университета в Стэнфорде в Пало Альто, он стал профессором психиатрии в университете Мериленд и директором Family Therapy Institute в Вашингтоне. Вирджиния Сатир покинула MRI в 1966, посвятив себя развитию своей теории Терапии Целой Семьи. Также Вильям Ф. Фрай и Джульс Рискин вскоре покинули институт.

Теперь функции управления MRI перешли к Вацлавику. В институте уже работали другие исследователи. Именно они вместе с Дженет X. Бивин и Доном Д. Джексоном опубликовали основополагающую работу теории коммуникации Pragmatics of Human Communications. A Study of Interactional Patterns, Pathologies and Paradoxes (Прагматика человеческой коммуникации. Изучение паттернов интеракции, патологии и парадоксов). Вскоре после выхода этой книги, Джексон покончил жизнь самоубийством. Книга пробудила интерес многих терапевтов, практикующих психотерапию на системно-теоретической основе. Впервые взгляды группы Пало Альто были систематизированы и было изложено их значение для теории и практики психотерапии. Большинство из них публиковалось до этого в форме лекций или статей в журналах. Теперь новые концепции предстали перед широкой публикой.

Еще в том же самом году, возник Brief Therapy Center (Центр Краткосрочной Терапии). Вначале это должна была быть психотерапевтическая клиника. В действительности, центр служил научным полигоном MRI. Здесь изучали, прагматически ориентированные стратегии изменений. Вацлавик, Уикленд и Фиш, так описали свою теорию:

“С самого начала, условием нашей работы была необходимость применения одного языка. Будучи членами MRI, мы уже несколько лет изучали человеческую коммуникацию, в особенности в терапии супружеских пар и семей, так же, как мы проводили исследования в рамках, так называемой, группы Пало Альто под управлением Грегори Бейтсона и Дона Д. Джексона. Это означает, что уже с самого начала, мы склонны были больше внимания уделять процессам и структуре поведения, нежели их содержанию. Наибольшее значение мы придавали событиям “здесь и сейчас”, нежели прошлому. Не менее важным для нашей работы было то, что все мы обладали практическим опытом и образованием в области гипнотерапии. Это означало, что с одной стороны, благодаря этому мы проводили верные непосредственные интервенции, что некоторыми было признано манипулированием, а с другой стороны дало нам возможность познакомиться с гениальными и необыкновенными методами Мил-тона Эриксона, влиянию которого мы многим обязаны”.

Формальное описание интеракций, имеющих место во время терапевтического процесса между терапевтом и клиентом, не было однако в то время предметом исследований. Этот, в принципе совершенно логичный шаг, сделали лишь в середине семидесятых годов Ричард Бэндлер и Джон Гриндер, тем самым дополняя открытую гипотезу, которую Бейтсон уже в 1960 году сделал предметом дискуссии. В реферате о групповой динамике шизофрении Бейтсон сказал:

“Любая коммуникация […] может быть магическим образом модифицирована с помощью соответствующей ей коммуникации. Во время этого семинара мы обсуждали различные черты интеракции с пациентом, описывая, что мы делаем и как оцениваем свою стратегию. Труднее было бы дискутировать о наших начинаниях, с точки зрения пациентов. Как квалифицировать нашу коммуникацию с ним, чтобы этот опыт стал терапевтическим? […] Во всех этих описаниях забывают о сложном характере коммуникационных модуляций. Эти модуляции создают музыку”

Нет комментариев