Read Структура магии Предисловие (Грегори Бейтсон)

0 823

 

Я пишу предисловие к этой кни­ге с каким-то странным удоволь­ствием, поскольку Джон Гриндер и Ричард Бэндлер сделали нечто ана­логичное тому, что я и мои коллеги пытались сделать 15 лет назад.

Задачу, которая стояла перед нами, было легко определить: зало­жить адекватную теоретическую базу для описания человеческих взаимодействий.

Трудность состояла в определе­нии понятия «адекватный» и в том обстоятельстве, что то, что следо­вало описать, включало не только последовательность действий при успешной коммуникации, но также и паттерны непонимания и патоло­гической индукции.

Науки о поведении, особенно пси­хиатрия, всегда избегали теории, и нетрудно составить список различ­ных маневров, посредством которых они это делали: историки (и неко­торые антропологи) поставили пе­ред собой невозможную задачу, заключающуюся в том, чтобы не со­здавать теорию, но накапливать как можно больше данных, — задача для детективов и судебных юристов. Со­циологи сводили сложные вариации известных фактов к такой предель­ной простоте, что ограненные само­родки можно было пересчитать по пальцам. Экономисты верили в транзитивное предпочтение. Психо­логи принимали любые виды внут­ренних объяснительных сущностей («эго», «тревога», «агрессия», «ин­стинкт», «конфликт» и т. д.), так что начинали напоминать средневеко­вых «психотеологов».

Психиатры барахтались во всех этих методах объяснения; они ис­кали в событиях детства факты, по­зволяющие объяснить текущее по­ведение, выводя новые данные из того, что им было известно. Они пытались определить статистиче­ские закономерности заболеваний. Они привлекали для объяснения внутренние сущности и мифоло­гию, «ид» и «архетипы». Вдобавок ко всему они заимствовали из фи­зики и механики понятия «энер­гия», «напряжение» и тому подоб­ное, чтобы добиться наукообразия.

Но было несколько концепций, на основе которых можно было на­чать работу: «логические типы» Рассела и Уайтхеда, «теория игр» фон Неймана, понятие сравнимых форм (называемых «гомологичны­ми») в биологии, концепция «уров­ней» в лингвистике, анализ «ши­зофренических» силлогизмов, про­веденный фон Домарусом, понятие изменчивости в генетике и связан­ное с ним понятие бинарной ин­формации. Предпринимались по­пытки определить понятия «пат­терн» и «избыточность». И кроме всего прочего, была идея гомеоста­за и саморегуляции, пришедшая из кибернетики.

Из этих разрозненных кусочков выросла иерархическая классифи­кация уровней сообщения и (на этой основе) научения, были зало­жены основы теории «шизофре­нии» и предпринята попытка, очень незрелая, классифицировать спосо­бы, которыми люди и животные кодируют сообщения (цифровые,

аналоговые, иконические, кинети­ческие, вербальные и т. д.).

Вероятно, в то время наиболь­шим препятствием для нас были трудности, которые, по-видимому, испытывали профессионалы, когда пытались понять, что мы делаем. Некоторые даже пытались подсчи­тать «двойные связи» в записях ди­алогов. Я храню где-то в моих фай­лах письмо от финансового агент­ства, где говорится, что моей работе следовало бы быть более практи­ческой, более экспериментальной и, кроме всего прочего, более изме­римой.

Гриндер и Бэндлер столкнулись с теми же проблемами, что и мы тогда, и в результате появился этот двухтомник. У них был инстру­мент, которого мы не имели или не увидели, как его можно использо­вать. Они сумели превратить линг­вистику в основу теории и одновре­менно в инструмент психотерапии. Таким образом, они получили двой­ной контроль над психиатрически­ми феноменами, и они сделали то, что мы, как я теперь понимаю, по глупости упустили.

Мы уже знали, что большая часть предпосылок индивидуальной пси­хологии оказалась бесполезной, и мы понимали, что должны класси­фицировать способы коммуника­ции. Но нам ни разу не случилось задаться вопросом относительно влияния этих способов на межлич­ностные отношения. В этом первом томе Гриндер и Бэндлер сумели по­казать, какой синтаксис люди ис­пользуют, чтобы избежать измене-

ний и, соответственно, как можно помочь им измениться. Здесь они сфокусировали внимание на вер­бальной коммуникации. Во втором томе они излагают общую модель коммуникации и изменений с при­влечением других коммуникацион­ных модальностей, которые ис­пользуют люди, чтобы представить и передать свой опыт. Что проис­ходит, когда сообщение в дигиталь­ном формате передано человеку, который мыслит в аналоговом фор­мате? Или когда визуально пред­ставленная информация предлага­ется аудиальному адресату?

Мы не понимали, что эти различ­ные способы кодирования — визу­альный, аудиальный и т. д. — на­столько разделены, настолько от­личны друг от друга даже на уровне нейрофизиологической репрезен­тации, что никакой материал в од­ной модальности не может даже от­носиться к тому же логическому типу, что любой материал в любой другой модальности.

Это открытие кажется очевид­ным, когда доказательство начина­ется с лингвистики, как в первом томе этого сборника, а не с культур­ных контрастов и психозов, как это было у нас.

Но в самом деле, большую часть из того, что было так трудно сказать в 1955 году, поразительно легко ска­зать в 1975,

Может быть, это будет услышано!

 

Грегори Бейтсон

Колледж Кресг

Калифорнийский Универ­ситет

Санта-Крус

Нет комментариев