Милтон Эриксон Взгляды М. Эриксона на психотерапию

0 808

Атеоретический прагматизм Эриксона

Как доказывает Джеффри Зейг в своей книге Experiencing Ericrson (Встречи с Эриксоном), сфера клинической психологии, до новейших времен, была в Соединенных Штатах производной европейской мыслительной традиции. В отличии от американского прагматизма, ориентированного на поиск решений и имеющего свои корни в опыте первых поколений переселенцев, в европейском мышлении на первом плане, почти всегда стоял вопрос “почему?”. Эта традиция привела в области психотерапии к тому, что выше ценился и до сегодняшнего дня ценится выше, интерес к теориям личности и моделям мышления, цель которых объяснить переживание и поведение отступающее от норм, нежели развитие терапевтических моделей, которые прежде всего должны привести к эффективным изменениям проблемных паттернов поведения и переживаний.

Все эти теории (и выходящие из них научные модели мышления) имеют однако один явный недостаток. Они предполагают существование универсального человека, типа стандартной личности, которого поэтому можно лечить, согласно универсальным стратегиям. Такие, типичные для культуры Запада поиски общих универсальных правил и базирующихся на этом технологий, могут быть приняты в области природоведческих наук и технике. Сомнительно однако их применение по отношению к конкретным людям с различными чертами.

Эриксон, намного раньше своих коллег, занял противоположную позицию. Он был последовательным прагматиком и в вопросе изменения проблемного поведения, придавал большую ценность вопросу “как?”, нежели вопросу “почему?”. Он ясно предостерегал перед обтёсыванием личности и индивидуальности клиента, чтобы приготовить его под прокрустово ложе гипотетических теорий о человеческом поведении. Согласно ему, достоинство человека берётся из его неповторимости, поэтому психотерапия должна быть разработана так, чтобы всякий раз соответствовать новой личности. Джей Хейли в связи с этим так высказался о Эриксоне:

“Эриксон представлял иную традицию, нежели та, корни которой идут из Европы и которая концентрировалась на классификации и диагностике психических заболеваний. Несмотря на интерес к диагностике, Эриксона главным образом интересовало инициирование изменений в человеке. Его внимание фокусировалось на терапии, как на автономной форме искусства. Эриксон развил практические навыки, чтобы превратить её в жизнь. Он был прагматиком и если, что-то не выходило, сейчас же изменял это. Он скорее бы применил новую технику, чем оставил неработающую. Он не пользовался методами лишь потому, что они были повсеместно приняты. Он не занимался философским школами, интересуясь прежде всего реальным миром и реальными проблемами. Он рекомендовал терапевтам применять методы, дающие результаты, а те, что подводят рекомендовал отбрасывать, независимо от традиционных взглядов. Он не советовал найти известную личность, чтобы вести свою практику, согласно её указаниям, а рекомендовал подкреплять свою работу собственными результатами. Такие идеи также характерны для американского прагматизма, как совет высказанный Эриксоном: «Лучше самому действовать, чем наблюдать и ждать изменений»”

Следствием его подхода было решительное отрицание больших концепций личности. Согласно Эриксону, такого типа теории приносили не только вред пациентам, но также, с его точки зрения, сильно ограничивали возможности поведения и мышления, которые терапевт считал допустимыми. Именно атеоретическая позиция давала Эриксону возможность проявлять гибкость, не знающую ограничений. Поэтому, до самой смерти, он резко противился попытке втиснуть его метод в рамки эриксоновской системы терапии. Он прекрасно понимал, какими различными могут быть истории жизни отдельных людей, а также их общественные и культурные среды. Уважение, которое он питал к неповторимости личности, запрещало ему формировать общую парадигму лечения.

Его старания, для того чтобы справиться с нуждами и условиями жизни отдельных людей, выражались во время терапевтических встреч. Он заранее не определял длительность терапии. Если была возможность, он старался провести лечение как можно быстрее. Это, однако, не мешало ему долгие годы следить за пациентом. Время отдельных консультаций, по мере возможности, также не определялось заранее. Прежде всего, это зависело от задачи, которую необходимо было решить во время встречи.

Эриксон не боялся, несмотря на распространенный миф, совершенно непосредственно вмешиваться в личную жизнь пациентов. Также не боясь включать свою семью в терапевтические операции. Он, например, послал своего сына Роберта домой к пациентке, которую лечил 12 лет. Она была психотичкой и определенный период также алкоголичкой. Задача Роберта состояла в обыске всего дома, чтобы убедиться, не прячет ли она алкоголь. Кроме того, Эриксон часто поручал своим дочерям Кристине и Роксане общаться с ней и следить, чтобы она не выпивала. Такие жёсткие меры были необходимы поскольку Эриксон любой ценой желал избежать ее госпитализации   .

От описания этих методик, наверняка еще сегодня у многих терапевтов шевелятся волосы на голове. Поскольку он радикально порывает с табу, которые различные школы навязали отношениям терапевта с пациентом. Если однако рассмотреть поведение Эриксона в контексте его взглядов, то окажется, что подобные экстремальные случаи соответствовали его терапевтическим принципам. Джей Хейли пишет об этом:

“Традиционный терапевт был для пациента объективным советником. Он или она, были наблюдателями, отражавшими то, что пациент выражал, помогая ему понять свои проблемы и мотивы. Терапевт занимал скорее позицию не принимающего участия наблюдателя, не вмешиваясь в жизнь человека. Если бы его спросили, состоит ли его профессия в изменении человека, он бы ответил отрицательно, поскольку его задача — помогать людям понять самих себя, так чтобы они сами решали о изменениях, если этого захотят. Терапевт, в реальности не отвечал за перемены. Отсюда, если терапия не вела к успехам, вина всегда лежала на пациенте. Терапевты брали от людей деньги за то что их изменяют, но ответственность за это они не принимали. Странный профессиональный парадокс.

Если мы спросим, что будет противоположностью традиционной позиции терапевта, то наткнемся на Эриксона, считавшего, что он отвечает за изменения пациента. Если изменения не наступали, это значило, что терапевт не справился с заданием. Я вспоминая, как часто с раздражением, он говорил: «Этот случай, все еще меня побеждает». Он не был объективным наблюдателем и не был советником, активно вмешиваясь в жизнь человека. Он был убежден, что причиной перемен было то, что он делает и говорит, а не некое объективное знание, полученное пациентом. Он посещал дома и конторы пациентов, сопровождая их в места, которых они боялись. […]

Краткосрочная терапия Эриксона проходила в реальном мире. Он практиковал лечение, опирающееся на здравый смысл, благодаря тому, что имел поддержку жителей района, например парикмахера, продавщицы магазина одежды, официанта ресторана. Все они помогали его пациентам. Ему не были чужды проблемы нормальной жизни, он знал как функционирует средняя семья и понимал, как ведут себя дети в различных фазах развития. Он понимал проблемы, связанные со старением и очень хорошо знал трудности связанные с ощущением боли и физических болезней”.

Утилизация (использование)

Утилизация — ещё один основной принцип терапии Милтона Эриксона. Под этим понимают обращение к системе веры и ценностей, а также к индивидуальной позиции и надеждам, с какими клиент приходит в психотерапевтический кабинет.

Разговаривая с людьми, Эриксон перенимал их язык. Также в выборе своих аналогий и метафор он ориентировался, в основном на собеседника: инженеру он описывал свою идею, опираясь на примерах из области техники, садовникам рассказывал истории о растениях. Таким образом, стараясь передать свои мысли, он учитывал ситуацию другого человека. Хейли оценивает это так:

“Такой способ пробуждения у окружающих чувства общности, посредством акцептации их языка, у его коллег профессионалов, представляющих теории непримиримые с его методами, вызывал впечатление, что Эриксон думает так же как они. Он мог разговаривать на многих “языках”, так что коллеги и пациенты поддавались иллюзии, что понимают и разделяют его теории, позже удивляясь его неожиданным идеям”.

Это умение Эриксона, состоящее в подстройке к разнообразнейшим людям, давало ему возможность вступать с ними в глубокий контакт. Его гибкость не ограничивалась лишь языковой частью коммуникации. Он сознательно подстраивал также свой способ невербальной коммуникации. Насколько это было возможно, он перенимал также позицию и характерные жесты другого человека. Его старательно запланированные вербальное и невербальное поведение, были рассчитаны на достижение максимального терапевтического эффекта. Позднее, когда болезнь ограничивала его всё больше, естественно, возрастало значение вербальной части.

Эриксон первым продемонстрировал, что даже сопротивление клиента, по отношению к терапевту или лечению, может быть использовано. Со времён чисто интрапсихической концепции сопротивления Фрейда, среди большинства терапевтов царило убеждение, что сопротивление вызвано, прежде всего страхом клиентов, перед неприятной правдой. Фрейд предположил, что пациенты в принципе знают обо всем, том что имеет патогенное значение. Согласно ему, они однако внутренне защищаются перед осознанием этой неосознанной информации, поскольку это нанесет ущерб их взгляду на себя.

С его точки зрения, сопротивление становилось, парадоксальным образом, знаком качества работы терапевта, указывая на приближение к важному пункту. Поскольку сознательное проникновение в причины психических нарушений, было согласно Фрейду, единственно возможным путём исцеления, психотерапия должна была состоять в основном в том, чтобы дать пациенту, несмотря на всяческое сопротивление, возможность такого проникновения. Поэтому необходимо было также считаться с тем, что процесс лечения часто продолжался долгие годы.

Мнение Эриксона было полностью противоположным. Он не боролся с сопротивлением своих пациентов, если видел в нём выражение их симптоматического поведения. Он скорее стремился к тому, чтобы, поддерживая их и придавая храбрость, обрести над ними контроль. Лишь когда клиенты реализовали свои паттерны, под его руководством, он мягко менял направление.

Такой метод имел часто такое же значение, как и введение терапевтической двойной связки. Эриксон проиллюстрировал этот принцип историей из своего детства:

“Мое первое сознательное применение двойной связки, которое я еще хорошо помню, имело место в ранние годы детства. Однажды, в один из зимних дней, при нулевой температуре, мой отец вывел из сарая телёнка к корыту с водой. Когда теленок утолил жажду, он отправился назад. При входе в сарай, он однако остановился и несмотря на то, что мой отец отчаянно тянул его за узду, теленок не сдвинулся с места. Развлекаясь в снегу и наблюдая за этой проблемой, я начал от души хохотать. Отец попросил меня помочь. Когда  я понял, что тут имеет место бесцельное сопротивление, то решил дать телёнку шанс продемонстрировать его. Поскольку он явно желал этого, я применил на теленке принцип двойной связки. Я схватил его за хвост и стал тянуть в противоположном направлении, в то время как мой отец все еще пытался втолкнуть его в помещение. Теленок сейчас же пересилил сопротивление самого слабого человека и втянул меня в сарай” .

Наиболее удивительно в методе, который Эриксон практиковал в терапевтическом лечении, было то, что он совершенно по иному освещал проблему практического подхода к сопротивлению во время работы с людьми над изменениями. Теперь сопротивление не воспринимали как обязательное препятствие, тормозящее исцеление пациента. Наоборот, можно было применить его непосредственно для решения проблемы или для достижения трансовой индукции. Сопротивление клиента было также и прежде всего интерактивно обусловленным явлением, которое может быть успешно использовано умелым терапевтом.

Эриксон применил этот принцип на одном студенте, который долго мешал ему в докладе о гипнозе, выкрикивая враждебные замечания. Также и в этом случае, ему удалось использовать отрицающую позицию студента, чтобы провести демонстрацию перед большой публикой. Так он описывает это событие:

“Мои высказывания были старательно сформулированы, чтобы вербально или посредством позиции, вызвать явное сопротивление у неуравновешенного студента, которому сказали, чтобы он молчал; что нельзя противоречить; что он не должен вмешиваться; что нельзя жаловаться опять на обман; что нельзя пройти между сидящими или перед аудиторией; что он должен делать то что требует лектор; что он должен занять место; что должен вернуться на свое первое место; что он боится выступающего; что он не должен рисковать поддаваясь гипнозу; что он ничтожный трус; что боится взглянуть на сидящих на подиуме, добровольно поддавшихся испытанию; что он должен занять место позади аудитории; что ему необходимо покинуть зал; что ему не хватит храбрости подняться на подиум; что он боится обменяться дружеским рукопожатием с лектором; что он не отважиться посидеть спокойно; что он боится встать и улыбнуться перед публикой со сцены; что он не отважится взглянуть на автора, или его выслушать, что не сможет сесть на один из стульев, что должен прятать руки за спину, вместо того, чтобы положить их на колени; что не сможет испытать левитацию руки; что боится войти в транс; что должен немедленно покинуть подиум, что не может остаться и войти в транс; что не может впасть даже в легкий транс, что не отважится войти в глубокий транс; и так далее.

Студент с легкостью словесно и действием отрицал каждый этап этой методики, пока его не заставили замолчать. Когда его сопротивление ограничилось лишь действием и он был пленён собственными.паттернами сопротивления докладчику, относительно легко его ввели в сомнамбулическое состояние транса. Он был необыкновенно эффективно использован, во время доклада, как пример для демонстрации. В следующий уикенд, он посетил лектора, рассказал о своем личном несчастье и непопулярности, попросив провести терапию. Во время сессий, он делал успехи с феноменальной скоростью и отличным результатом”.

Взгляды Эрнксона на бессознательное и отрицание им терапии, ориентированной на инсайт.

В европейской психотерапии до сегодняшнего дня царит миф о том, что сознательный инсайт в причины проблемы, это существенный фактор терапевтического изменения. Такой взгляд опирается, как мы уже вспоминали, на фрейдовской концепции бессознательного. Фрейд был убежден, что бессознательное это склад вытесненных, инфантильных фантазий, определенный тип отложений, опасных “отходов” души.

Если проанализировать метафоры, с помощью которых он описывал бессознательное, станет ясно, какой была внутренняя позиция Фрейда по отношению к бессознательным процессам. В контексте сопротивления, вызванного у пациентов при интерпретации снов, он писал:

“Мы встречаем регулярное сопротивление, если желаем пройти от символического элемента сна к скрытому бессознательному. Относительно этого, мы можем сделать вывод, что за этой “заменой” кроется нечто важное. Ибо какую иную цель могут преследовать такие трудности, удерживающие эту тайну? Если ребенок не хочет разжать свой кулачок, что бы показать, что он прячет, то наверняка это что-то запрещенное, то что ему нельзя иметь.”

Эриксон противопоставил этим негативным взглядам на бессознательное исключительно позитивный образ. По его мнению, если вообще можно говорить о бессознательных процессах в такой конкретной форме, бессознательное далеко превышает человеческое сознание с точки зрения ориентации и мудрости. Это огромный склад, содержащий также весь опыт, обучение, воспоминания и ресурсы, дающие возможность человеку ощутить и сохранить свою интегральность, не важно на каком уровне. Хейли так описывает тезисы Эриксона:

“Взгляды Эриксона на бессознательное были противоположностью психодинамических точек зрения. Терапия, ориентированная на инсайт, опиралась на убеждении, что бессознательное это центр негативных сил и идей, принятие которых оказалось настолько невозможным, что их пришлось вытеснить. Согласно такому взгляду, пациенту необходимо защищаться перед своими бессознательными мыслями, не доверяя враждебным и агрессивным импульсам, готовым через них проявиться. Эриксон представлял противоположную точку зрения, поддерживая идею того, что бессознательное это позитивная сила, имеющая больше знания нежели сознание. Если человек позволит просто работать своему бессознательному, то оно будет позитивным образом заботится обо всем. Эриксон подчеркивал, что необходимо ему доверится и ожидать от него множество пользы. Он говорил например, что когда ему случается положить что-то и забыть, то он не нервничает и не пытается это найти. Он убежден, что всё зарегистрировало его бессознательное и в соответствующий момент это проявится

Такой взгляд Эриксона нисколько не исходил из абсолютно оптимистической точки зрения. Он не только так считал, он также жил согласно этим убеждениям. Его доверие бессознательным процессам опиралось на собственный жизненный опыт.

Джеффри Зейг описывает способ, с помощью которого Эриксон победил свои сильные боли: он входил в транс и просил свое бессознательное дать ему хорошее настроение. В конце он следовал за услышанными подсказками. При этом он не реализовывал сознательно запланированные цели, поддаваясь импульсам, вытекающим из бессознательного.

Особенно в более поздние годы когда боли усилились, Эриксон разработал для себя точную и разнообразную идеомоторную систему сигналов. Эта система показывала ему, насколько ночью ему удалось удержать под контролем боль. Когда он просыпался утром, то обращал внимание на положение своего большого пальца. Если он находился между мизинцем и безымянным пальцем, то Эриксон знал, что его бессознательное нивелировало во время сна множество боли. Если же его большой палец лежал между безымянным и средним, это говорило о том, что бессознательное добилось- меньшего успеха. Еще хуже было если он пробуждался с большим пальцем, размещенным между средним и указательным. Это означало, что в этот день у Эриксона будет мало сил для работы.

Однако контроль над болью не был единственным поводом сотрудничества Эриксона со своим бессознательным. В разговоре с Хейли, он говорил, что во время работы с пациентами, чаще всего сам пребывает в трансе. Благодаря этому, он приобрел впечатление что понимает их лучше. Когда он их отсылал, то пробуждался от транса. Обычно не помня разговоров, в таких случаях. В конце встреч, он обычно брался за перо, чтобы, не зная о чём будет писать, сделать записи. Когда он начинал писать, постепенно воссоздавался весь разговор. Эриксон рассказывал, что профессор психиатрии, был единственным, кто заметил, что во время разговора Эриксон находится в трансе. Когда мужчина заметил это, то разразился криком, чтобы Эриксону немедленно пробудился. Поскольку его невозможно было успокоить никакими объяснениями, Эриксону пришлось в конце концов прервать свой транс.

В том же интервью, Эриксон также признался, как он обычно применял свои сны для решения определенных проблем. Несмотря на то, что он был человеком, твердо стоящим на земле и не занимался проблемами метафизического и духовного плана, казалось в этом случае, он применял метод, практикуемый также в эзотерических кругах. Когда он ложился спать, то намеревался увидеть сон, целью какого была разработка данной проблемы. Эриксон говорил, что никогда не знал, чем конкретно занимается его бессознательное. Зачастую лишь через неделю или месяц он вспоминал о чем был сон. Однако всегда, в некий момент появлялась мысль, которую он мог сознательно использовать.

Восхитительно то, что такие решения и связанные с ними сны, он осознавал часто лишь когда внешние условия допускали успешное решение данной задачи. Многие его статьи, как говорил Эриксон, возникли именно так   .

На этих примерах ясно видно, что взгляд Эриксона на бессознательное сильно отличались от объясняющей концепции Фрейда. Представления Эриксона ближе принципам идеомоторного движения, например движению маятника или работе с неосознанными движениями пальцев. Согласно этому, бессознательное человека, это главным образом психофизические процессы, протекающие вне сознательного внимания личности.

Эти процессы явно проступают в мимовольных, управляемых бессознательным движениях, а также, как постоянно подчеркивали Бэндлер и Гриндер, в подборе слов и фраз, в определенных ситуациях. Согласно этим взглядам, вербальные и невербальные средства выражения не случайны, а являются результатом принятия бессознательных решений. Таким образом, они становятся целым, из наиболее существенных источников информации о клиенте, которые имеет терапевт. Поэтому не случайно, что точное распознание и оценка вербальных и невербальных паттернов коммуникации это наиважнейшее умение, каким должен владеть терапевт.

Взгляды Эриксона на существо бессознательных процессов, объясняют также почему он отрицал методы терапии, основанные на сознательном инсайте. Бессознательные процессы демонстрируют постоянно возвращающиеся паттерны и поэтому очевидно, что они подвержены правилам. Внимательный наблюдатель не может не заметить их. Поэтому лишь результатом знания искусства и ловкости терапевта, будет вызов такого изменения этих процессов, чтобы без сознательного усилия клиента они привели к желаемым результатам.

Если правда, что бессознательные процессы возникают согласно заученным и автоматическим паттернам, то естественным будет стремление к их непосредственным переменам. В принципе однако, целью большинства современных терапевтических школ в их практике, является поддержка сознательного инсайта клиента – реальных или кажущихся – причин ограниченного переживания и поведения. Однако наиболее существенным изменением, какое можно достичь, таким образом, состоит в том, что ситуациям нагружающих клиента их (собственным) переживаниями, сопутствует внутренний диалог. Люди после терапии – как “кажется – чаще обладают множеством идей о том, почему они постоянно переживают или делают те же самые негативные вещи. Однако паттерны, вызывающие эти переживания, редко в действительности бывают принципиально изменены. Несмотря на это, сознательный просмотр необходимо назвать прогрессом. И он, время от времени, вызывает желаемый эффект. Сомнительным однако кажется понимание его, как единственной возможности или даже самого лучшего пути к изменениям ограниченных паттернов поведения и чувств. К сожалению, в литературе об Эриксоне почти не поднимается вопрос о роли, какую играет для него

Эриксона, таким образом, не удовлетворяло лишь не нарушение бессознательных паттернов пациента и изменение их позднейшей оценки и ценностей. У него был свой собственный стиль, при помощи которого он делал из этих паттернов непосредственный предмет интервенции. Хейли пишет:

“Эриксон не считал, что инсайт в бессознательное и подавленные мысли имели непосредственное значение для изменения. Здесь находится причина, по который его практика казалась странной для терапевта, ориентированного на инсайт. Каким образом мог бы такой терапевт понять, что страдающая депрессией женщина, каждую неделю выделяет для неё определенное время? Или как мог бы инсайт-терапевт понять, что человек может парадоксально усиливать симптом?

Эриксон практиковал противоположность инсайта, укрепляя амнезию и изменял людей без их согласия. Он хотел так изменять людей, чтобы они по иному видели сны и фантазировали, а не помогать им в понимании скрытых в снах и фантазиях значений. Интерпретации он считал абсурдной редукцией принципов коммуникации. […] В прошлом, клиницисты для получения информации об аналогиях, проявляющихся у клиентов, спрашивали их, например о фантазиях и снах. Они считали, что приведут к изменению, если дадут осознать пациенту метафорическое значение этих аналогий, описывая подобия, между содержанием его фантазий и реальной жизненной ситуацией.

Эриксон видел это иначе – дать осознать человеку его метафорические описания, не только не вызывает изменения, а наоборот тормозит. Сознание понижает сложность проблемы, которую необходимо решить. […] Когда мы видим человека с проблемой, повторяющейся последовательности поведения, то согласно традиционным принципам необходимо дать ему осознать этот цикл, принимая что он будет в состоянии, таким образом, перестать копировать этот тип поведения. Эриксон вообще не давал осознать клиенту цикл поведения, сразу пытаясь его изменить. При этом он мог вызвать даже амнезию, так что человек после гипноза делал что-то, забывая об этом. Он также не понимал почему делает это снова. Повторение заставля ет людей изменять реакцию в цикле, таким образом изменяется установленный паттерн”

Терапия Эриксона, была таким образом сконцентрирована на реальной жизни его клиентов. Прежде всего он искал решения, которые можно было бы применить. Сознательный просмотр причин неудач, он принципиально считал вредным. В анализе прошлого он не видел никакой практической пользы для настоящей и будущей жизни своих клиентов. Он считал, что занятие негативными личными переживаниями прошлого, скорее мешает людям в концентрации на их актуальных проблемах   .

сознание. Это вопрос, который – согласно нашей информации – до этого времени остаётся невыясненным. Практический опыт показывает однако, что часто необходим определённый инсайт в опыт, приведший к формированию ограничивающих обобщений. Это особенно касается проблем, имеющих корни в базовых системах взглядов клиента о нём самом или мире. Для того, чтобы добиться длительного успеха, часто полезно сделать сознание клиента союзником для успешного изменения. НЛП предлагает репертуар возможностей, позволяющих использовать оба метода – изменение бессознательного и поддержку сознательного инсайта. Выбор средств зависит в каждом конкретном случае от природы проблемы, личности и нужд клиента.

Он также обращал внимание на то, что нас редко интересует, почему кто-то чувствует себя хорошо.

Для Эриксона было важно довести клиента до того, чтобы он активно сделал что-то, для решения своих трудностей. Поэтому целью его интересов, было непосредственное изменение симптоматического поведения и переживания. Взгляд о том, что работа сконцентрированная на симптомах ведет к их перемещению, он считал просто бессмысленным. Согласно ему, такое убеждение не было результатом практической эффективной работы над изменениями. Он утверждал, что оно возникло на основе теоретической модели, опирающейся на убеждении в том, что симптомы не важны, поскольку их настоящие корни можно найти в таких абстракциях, как структура характера или личность человека. Хейли пишет об этом:

“Из этого следует, что клиницисты не только не знали как изменять симптомы, но также аргументировали взгляд о том, что их изменять нельзя. […] Эриксон занял абсолютно противоположную точку зрения, построив свою терапию как раз на симптомах. Он доказал, что структура характера изменяется, посредством концентрации терапии на специфической проблеме. По его словам, симптом как ухват для горшка -если его удобно держать в ладони, то можно легко управлять горшком. Он учил, что не стоит игнорировать симптом, а нужно замечать все его аспекты. Во время анализа частоты проявления, интенсивности и т.д. Симптом превращается в нечто, что мы можем видеть, как это имеет место, в случае всех аспектов жизни человека. Терапевты, игнорирующие симптомы, утверждающие что этим не нужно заниматься, не смогли научиться ценить сложность симптоматических поведения. И не научились также изменять то, что хотел изменить пациент”.

Терапевтический принцип косвенного воздействия

Одним из новшеств, введенных Эриксоном в гипнотерапевтическую работу, был принцип косвенного влияния. Избегая, принятых в гипнозе непосредственных приказов, он заменял их различными утонченными методами косвенного влияния. Смысл этой техники состоит в целенаправленном вызове желаемых конотации у клиента. Такая шахматная стратегия была непосредственным следствием взглядов Эриксона на природу бессознательных процессов.

Эриксон обожал ставить своих клиентов в конфронтацию с удивительными историями, содержащими скрытую аналогию на специфическую ситуацию, в который они находились. При этом, он обращал огромное внимание на то, чтобы ими не были замечены эти сходства. Если он видел, что данный человек начинает понимать скрытый смысл его слов, то сейчас же менял тему. Таким образом, переводя внимание, он вызывал амнезию. Второстепенное значение имел для него вопрос поймет ли клиент, а если поймет то когда глубокий смысл его рассказа.

Основной целью применения метафор, было воссоздание бессознательного и возможно забытого опыта обучения и использование его для решения актуальных проблем. Трудности часто состоят, главным образом в том, что в определенных обстоятельствах, люди не способны использовать эти навыки, которые в другой ситуации применяют без труда. Если можно расслабиться в ванне, почему нельзя сделать это выступая перед публикой? Сидней Розен так пишет об этом:

“Рассказывая историю, Эриксон вводит новые данные, новые чувства и вызывает новые переживания. Пациент, долгое время страдавший от сильного чувства вины и ограничивающих взглядов на жизнь, возможно, благодаря этим рассказам, познакомится со свободной и жизнеутверждающей философией Эриксона. Его способ видеть жизнь доходит до различных уровней личности, также и до бессознательного. Его представляют пациенту, как в состоянии бодрствования, так и во время гипноза. И тогда, быть может, пациент поймет, что ему не нужно полагаться лишь на собственные, обычные, повторяющиеся друг за другом паттерны мышления. Ему нет нужды ограничиваться собственной узкой философией и своими ограниченными духовными программами. С помощью этих рассказов, он частично осознает наличие новых возможностей, которые можно совершенно свободно принять или отбросить, как сознательно так и бессознательно”.

Польза от метафорической коммуникации явная – рассказы не наносят вреда. Они приковывают сознательное внимание и поддерживают чувство независимости клиента. Клиенты сами могут придать специфический смысл информации, скрытой в рассказе. От их личных переживаний зависит, какие выводы они сделают. Иногда рассказы могут вызвать непонимание и этим подготовить клиента к гипнозу. Кроме того, хорошие истории отлично помогают обойти сопротивление к переменам, так как требования включены в них лишь условно. Кроме того, интересно рассказанная история, может помочь в усвоении, ведь она иллюстрирует важные мысли, которые необходимо передать человеку, проходящему терапию330. Розен так пишет о рассказах Эриксона:

“Своими рассказами Эриксон отдавал честь […] доисторической традиции. С незапамятных времен истории применяют, чтобы передавать культурные ценности, этику и обычаи. Легче проглотить горькую таблетку, когда она упрятана в сладкую оболочку. Возможно игнорируются непосредственные моральные указания, однако духовную атмосферу и лидерство легче принять если убеждение об их необходимости вплетено в историю, рассказанную интересно и забавно. Поэтому в своих рассказах Эриксон применяет множество успешных техник, например использует юмор и вводит интересную информацию о мало известных фактах из медицины, психологии и антропологии. В рассказы он добавляет терапевтические предложения, содержание которых далеко, как от желаний пациента, так и от внешних точек интереса терапевта”

Как указывает Д.Коридон Хаммонд в статье Mythen urn Erickson und die Ericksonsche Hypnose (Мифы о Эриксоне и его гипнозе), косвенная коммуникация была лишь одним из методов Эриксона. Она однако не была основным методом. Хаммонд ссылается на информацию Пирсона, который считает, что максимум 20% коммуникации Эриксона с клиентами имело метафорический характер . Он критически относится к факту того, что все более частое применение косвенной и метафорической коммуникации, в период поздней деятельности некоторых его последователей, привело к идее, что косвенная коммуникация это высшая форма терапии. Причиной этой распространенной ошибочной оценки, согласно Хаммонду, прежде всего являются два фактора.

Во первых, косвенные формы коммуникации в терапии были новостью. Эриксон ввел их первым и применял систематически. Как обычно, по утверждению Эрнеста Росси в письме Хаммонду, последователи гения склонны считать эссенцией нового мышления, как раз то, что он добавил к старому мышлению. Согласно Росси, Эриксон мог действовать любым способом – непосредственно или косвенно, пассивно или авторитарно, в зависимости от того, что казалось ему необходимым в данной ситуации. Его гениальность состояла в том, что он был необыкновенно пластичен и знал когда и какой метод необходимо применить.

Во вторых, многие последователи познакомились с Эриксоном, когда он был старым и слабым человеком, которого они слушали группами по несколько дней. Групповой контекст заставил Эриксона выбирать, рассказываемые истории, достаточно открыто сформулированные, чтобы по мере возможности, оптимально удовлетворить нужды всех присутствующих в помещении людей . Его слава и умение подстраивать рассказы к реакции слушателей, а также вводить соответствующие нюансы, приводили к тому, что большинство его студентов считала, что Эриксон обращается именно к ним. Хейли иронически описал этот эффект:

“С помощью введения рассказов в беседу, Эриксон передавал людям, различных взглядов, метафоры в которых они могли открывать собственные мысли. Каждая история представлялась таким образом, что часто разные люди были убеждены в том, что она была выдумана специально для них. Когда несколько моих тренеров посетило Феникс и группой встретилось с Эриксоном, вернувшись они поделились со мной именно таким опытом. Один из них вспоминал историю, которую Эриксон рассказал о нем. Другой отрицая это говорил, что данная история предназначалась ему. А третий был убежден, что оба ничего не поняли, поскольку история относилась именно к его опыту. Оказалось, что все в группе были убеждены, что Эриксон специально для них создал данную метафору. […] Некоторые из этих историй я слышал уже много лет назад и конечно прекрасно знал, что они были созданы только для меня”.

Эриксон, таким образом, владел умением подойти к модели мира коллег и клиентов, оттуда наводя их на способ решения трудностей. Он не стремился к тому, чтобы делать людей умнее и сознательнее. Если ему удавалось провести изменения, его не волновало, произошло это косвенно или непосредственно, с помощью метафоры или конкретных предложений. Его интересовал эффект. В некоторых случаях он заходил так далеко, что вступал в мир ощущений психотиков, если чувствовал, что может им таким образом помочь вести жизнь, вне стен психиатрической больницы.

Эриксон считал, что ответственность за успех терапии, большей частью, лежит на терапевте. Это имеет свои последствия, если речь идет об обучении — согласно ему недостаточно изучения терапевтами систем убеждений и техник отдельных терапевтических школ. Он предостерегал перед тем, чтобы отмечать лишь те явления, которые вы ожидаете увидеть, применять инструменты, которые дают результаты, отбрасывая все остальные. Это было одно из его главных посланий. Он считал, что чувство ответственности, которое он ожидал видеть у представителей профессий, помогающих в исцелении, требовало постоянной проверки своей успешности, а при необходимости нужно улучшать свою квалификацию. Одновременно он предостерегал студентов от копирования его или других известных личностей. Для него, прежде всего, была важна эластичность и внутренняя свобода, позволяющие делать то, что в каждом индивидуальном случае кажется необходимым.

Эриксон ожидал от терапевта, сознающего лежащую на нем ответственность,  фундаментального  знания  психопатологии.   Он также рекомендовал выработать, широко понимаемую терпимость к людям, а также к их общественным и культурным обусловленостям.

Необходимым он считал также, умение выработать собственные способности наблюдения. Он был великолепным наблюдателем и на основе позиции тела и движений данного человека, мог сделать выводы о его мыслях и привычках. Автономные реакции тела, его позицию, он воспринимал как отдельный язык, который как и любой другой, необходимо учить и практиковаться в нём. Джеффри Зейг описывает ситуации, в каких Эриксону удалось произвести на людей сильное впечатление своими способностями замечать:

“Одна студентка пришла к Эриксону. Ее попросили записать информацию, о которой просят обычно всех новых пациентов и студентов: дату, имя, адрес, номер телефона, гражданское состояние, количество детей (имена и возраст), профессию, образование (научные степени и название института), а также провела ли она годы формирования личности в деревне или в городе. Когда она писала, Эриксон прервал ее и сказал: “Вы из Европы”. Она подтвердила это, но замечание Эриксона не произвело на нее большого впечатления. Есть существенная разница в способе письма людей, которые учились в Европе и теми, кто ходил в школу в Соединенных Штатах. Потом Эриксон добавил: “Вы с Юга Европы, из Греции или Италии”. Она подумала, что этим он тоже не открыл Америку – её внешность говорила о происхождении. Но Эриксон, переключаясь на высокие обороты, сказал: “В детстве вы были полным ребенком”. Пациентка почувствовала себя побежденной -так как сейчас она была очень худой. Она спросила Эриксона откуда ему это известно. Он ответил, что ее поза характерна для полных людей”.

Эриксон постоянно убеждал своих студентов работать для обострения органов чувств на малейшие реакции своих клиентов. Необыкновенными историями он пытался привить им самостоятельное экспериментирование. Время от времени, он например рассказывал, как проверял определённые гипотезы, например допуская, что женщина носит вкладыши, увеличивающие груди, он говорил что у нее на плече сидит комар. Потом наблюдая, какие движения она делает при рефлексной попытке убить комара. Если женщина не делала движение с большим размахом над грудями, Эриксон приходил к выводу, что она действительно носит вкладыши. Возможно он позже использовал эту информацию для того чтобы вызвать некий неожиданный эффект   .

Еще одним упражнением, которое он также рекомендовал, было наблюдение за водителями, находящимися еще на некотором расстоянии от перекрестка. Он утверждал, что на основе их движений можно предсказать, повернут они налево или направо, или же поедут прямо. Также перемены в расширении зрачков, цвета кожи, пульса (который можно наблюдать на шее) и небольшие изменения в напряжении мышц лица или тела, могут дать терапевту ценные указания. То же касается жестов, сопутствующих речи человека.

Несмотря на широко распространенный миф, возникший в течении распространения взглядов Эриксона, он не считал что терапевту достаточно положиться на спонтанную креативность собственного бессознательного. Хотя он и полагался на свои бессознательные способности, однако этому предшествовало многолетнее и очень интенсивное обучение, во время которого он тренировал свое бессознательное. Как считал Эриксон, бессознательные процессы опираются на опыте и обучении. Не важно идет ли речь о навыках типа умения писать, чтения или вождения машины, или же об ограничивающем образце поведения – всё, по его мнению, когда-то было выучено. Как иначе смогли бы мы бессознательно это использовать?

Эриксон не любил ленивых терапевтов, не совершенствующих свои навыки. Он сам долгие годы записывал суггестии для клиентов. Потом так долго работал над ними, пока не достигал того же эффекта более элегантным образом. Он упражнялся в поведении, играя роли перед зеркалом. Старательно планировал терапевтические стратегии, проводил эксперименты, касающиеся важных детальных вопросов и тренировал собственное умение замечать минимальные указания. Эти усилия были основой его позднейшего знания.

Джеффри Зейг утверждал, подобно другим, что коммуникационные навыки Эриксона были феноменальны. Когда во время семинаров он рассказывал истории, разглядывая пол, то краем зрения, незаметно наблюдал за реакцией присутствующих. Если кто-то реагировал в определенный момент, двигая например стопой, Эриксон поворачивался к этому человеку, чтобы мягко дать ему понять, что то что он сейчас скажет, имеет для него особое значение.

Зейг пишет:

“Эриксон потому имел так подстроенные интервенции, что замечал мельчайшие указания. Обычно мы игнорируем определенные аспекты нашего чувственного опыта, например чаще всего, мы отбрасываем лишнюю информацию. Систему ощущении человека можно описать как детектор помех, который определяет, что в данной ситуации фальшиво. Эриксон развил в себе внимание к минимальным раздражителям и сильным сторонам человека, демонстрирующим, что в нем правильно. Легче вызвать перемены, основываясь на том, что пациент способен делать правильно, нежели анализируя, что он делает и делал неверно. Дело не в том, что в указаниях Эриксона было нечто необычайно точное, не было у него также и нового знания о личности человека. Наоборот, его метод основывался на применении очевидных вещей. Многие терапевты так углубились в свои динамические теории, что их не замечают. Эриксон же наоборот. Выхватывал очевидное и представлял это пациентам так, что те могли на это реагировать”.

Эриксон постоянно подчеркивал, как важно, чтобы терапевты сознательно контролировали применение телодвижений, тембр голоса и т.д. Большинство его коллег упражняла лишь свой слух. Тем не менее, также их невербальные сигналы воздействовали на клиентов. Поэтому, Эриксон старался целенаправленно тренировать свои коммуникационные способности. Если он изменял положение тела или звучание своего голоса или подчеркивал определенные слова особыми движениями, то знал, что вызовет потенциальный эффект у собеседника. Он был готов привести дальнейшее лечение в зависимость от его реакций.

Эриксон был художником на этом поле. Всю жизнь он совершенствовал искусство терапевтической коммуникации. Он был первым терапевтом, чьи сеансы можно было изучать слово по слову, жест за жестом. Каждый элемент его терапии становился чрезвычайно успешным инструментом. До Эриксона не было терапевта, который мог бы продемонстрировать, что можно целенаправленно использовать все коммуникационные каналы, для проведения определенных изменений у клиента.

Даже современники исследовательского проекта Бейтсона, были с этой точки зрения сторонниками традиционного мышления. Как пишет Джей Хейли, во вступлении к первому тому Conversations with Milton H. Erickson, M.D. (Беседы с Милтоном Эриксоном), совместно с Уиклендом, они пытались в свое время развить теорию, объясняющую, факт того, что симптомы в системе семьи обладают функциональным характером. Они однако огласили теорию о стабильности, объясняющую, почему изменения не наступают. Несмотря на то, что метод Эриксона обладал также системным характером, он отрицал эти теории, считая, что они излишне усложняют терапевтический процесс. В круг его интересов не входили теоретические объяснения причин поддержания патологического status quo. Его занимала проблема, каким образом с помощью собственного поведения можно вызвать эффективные перемены   .

Решая эту проблему действием, основанным в концентрации внимания на микроанализе собственного терапевтического поведения, Эриксон выработал прототипы того, что Бэндлер и Гриндер разработали в рамках НЛП – модели обучения и запоминания коммуникационного поведения, вызывающего изменения. Это перемещение интересов познания из теории, через человека (и его психическую динамику) на микроанализ успешной коммуникации, представляет подлинную революцию мышления в терапии.

Нет комментариев