Книги Почему организм действует (глава III)

Ф. Скиннер. Наука и человеческое поведение

Глава III. Почему организм действует

В науке термины «причина» и «следствие» больше широко нс используются. Они связаны с таким количеством теорий о строении и функционировании Вселенной, что означают больше, чем хотят сказать ученые. Однако термины, которыми их заменили, указывают на то же фактуальное ядро. «Причина» превратилась в «изменение независимой переменной», а следствие – в «изменение зависимой переменной». Прежняя «причинно-следственная связь» стала «функциональной связью». Новые термины более не подразумевают, что причина вызывает следствие; они просто утверждают, что разные события склонны происходить совместно в определенном порядке. Эго важно, но не критично. Нет особой опасности в том, чтобы использовать термины «причина» и «следствие» в неформальном обсуждении, если мы всегда готовы заменить их на более точные аналоги.
Итак, нас всех интересуют причины человеческого поведения. Мы хотим знать, почему люди ведут себя так, как ведут. Необходимо принять во внимание любое условие или событие, влияние которых на поведение может быть доказано. Мы можем предсказывать поведение, выявляя и анализируя эти причины. И в той мере, в которой мы можем ими манипулировать, мы можем контролировать поведение.
Есть любопытная непоследовательность в том рвении, с которым защищают доктрину личной свободы, поскольку людей всегда манил поиск причин. Очевидно, что спонтанность человеческого поведения не так интригует, как связанные с ним «зачем и почему». Желание объяснить поведение так сильно, что оно заставляло людей упреждать подлинное научное изучение и создавать неправдоподобные теории причинности. Это не редкость в истории науки. Изучение любой предметной области начинается с предрассудков. Правильному объяснению предшествует фантастическое. Астрономия возникла как астрология, а химия – как алхимия. В области изучения поведения были и есть свои астрологи и алхимики. Длительная история до научных объяснений снабдила нас массой фантастических причин, единственная функция которых – давать ложные ответы на вопросы, которые в ином случае на ранних стадиях развития науки должны были бы остаться без ответа.

Некоторые популярные “причины” поведения.

Любое заметное событие, которое совпадает по времени с поведением человека, с большой вероятностью посчитают причиной. Примером этого является расположение планет при рождении ребенка. Обычно, астрологи не пытаются на основе этих причин предсказывать конкретные действия, но когда они говорят нам, что человек будет импульсивным, легкомысленным или вдумчивым, мы должны допустить, что это предположительно повлияет на некоторые поступки. Нумерологи находят другой набор причин – например, в числах, которые составляют адрес человека, или в числе букв его имени. Каждый год миллионы людей обращаются к этим мнимым причинам в острой потребности понять человеческое поведение и эффективно решать проблемы, с ним связанные.
Предсказания астрологов, нумерологов и подобных им людей обычно настолько туманны, что их нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть должным образом. На ошибки спокойно смотрят сквозь пальцы, в то время как редкие случайные совпадения впечатляют настолько, что этого достаточно, чтобы поддерживать поведение их приверженца на должном уровне. Определенные правомерные связи, отражающие эти суеверия, дают им мнимую поддержку. Например, некоторые особенности поведения можно связать со временем года, когда родился человек (но не с расположением планет в момент его рождения), а также с климатическими условиями, которые отчасти связаны с положением Земли в Солнечной системе или событиями на Солнце. Подобные воздействия нельзя игнорировать, если они были установлены должным образом. Само собой разумеется, что они не доказывают правильность астрологии.
Еще одна распространенная практика – объяснять поведение в терминах структуры индивида. Так, утверждалось, что поступки человека определяются пропорциями тела, формой головы, цветом глаз, кожи или волос, узорами на ладонях и особенностями лица. «Жизнерадостный толстяк», Кассий с его «сухим и тощим видом» и тысячи других характеров и типов, прочно укоренённых в нашем языке, влияют на то, как мы обращаемся с человеческим поведением. На основе телосложения нельзя предсказать конкретное действие, но различные типы личности подразумевают предрасположенность вести себя определенным образом, то есть считается, что конкретные действия обусловлены такими предрасположенностями. Эта практика напоминает общую для нас всех ошибку, когда мы ожидаем, что человек, похожий на нашего старого знакомого, будет вести себя так же, как он. Как только тип становится общепризнанным, он сохраняется в повседневном использовании, поскольку сделанные на его основе предсказания, как и в случае астрологии, туманны, а редкие совпадения могут быть поразительны. К тому же мнимую поддержку обеспечивают действительные связи между поведением и телосложением. Ученые, изучающие поведение, время от времени обращают внимание на исследования конституции мужчин и женщин, предрасположенных к разного рода заболеваниям. Последняя классификация типов телосложения – соматотипы У. Г. Шелдона – уже использовалась для предсказания темперамента и различных видов преступлений. Безусловно, в науке о поведении нужно учитывать реальные связи между поведением и строением тела, но их не следует путать со связями, на которые некритически опираются дилетанты.
И даже когда связь между поведением и строением тела продемонстрирована, не всегда ясно, что является причиной, а что – следствием. Даже если можно было бы показать, используя подходящие статистические методы, что толстые люди особенно склонны к жизнерадостности, это все еще не докажет, что телосложение является причиной темперамента. Во многих отношениях толстые люди находятся в невыгодном положении, и у них могло развиться жизнерадостное поведение в качестве специальной конкурентной техники. Жизнерадостные люди могли потолстеть, поскольку у них нет эмоциональных расстройств, которые заставляют других людей слишком много работать или пренебрегать своим питанием или здоровьем. Толстые люди могут быть жизнерадостны, поскольку им удается удовлетворять свои потребности с помощью переедания. Если особенность телосложения поддается изменению, мы должны задать себе вопрос, что первично – поведение или эта особенность.
Когда мы узнаем – или думаем, что узнаем, – что какие-то заметные физические особенности объясняют часть поведения человека, заманчиво считать, что незаметные особенности объясняют другие его аспекты. Мы подразумеваем это, когда утверждаем, что человек совершает определенные поступки, потому что он «таким родился». Возражение против этой точки зрения вовсе не означает необходимости доказывать, что врожденные факторы совершенно не определяют поведение. Поведение предполагает наличие действующего организма, который является продуктом генетического процесса. Явные отличия в поведении разных видов показывают важность генетической структуры, как наблюдаемой в телосложении индивида, так и выведенной из генетической истории. Впрочем, доктрина «таким уж он уродился» имеет к указанным фактам весьма отдаленное отношение. Обычно она обращена к невежеству. Для дилетанта «наследственность» сводится к вымышленному объяснению поведения, связываемого е ней.
Но даже когда можно показать, что определенный аспект поведения связан с сезоном рождения, общим телосложением или наследственностью, пользы от этого немного. Это может помочь предсказывать поведение, но представляет малую ценность для экспериментального анализа или практического контроля, поскольку такими условиями нельзя манипулировать после зачатия ребенка. Максимум можно сказать, что знание генетических факторов может позволить нам лучше использовать другие причины. Если нам известно, что индивиду присущи некоторые врожденные ограничения, мы можем искусней применять наши техники контроля, но изменить сами генетические факторы мы не способны.
Практические недостатки программ, в которых задействуются причины такого рода, отчасти могут объяснять ту горячность, с которой их обычно обсуждают. Многие люди изучают человеческое поведение, потому что хотят изменить его – они хотят сделать людей счастливей, эффективней и продуктивнее, менее агрессивными и т.д. Для этих людей врожденные детерминанты, примером которых являются «расовые типы», представляют непреодолимый барьер, поскольку не оставляют возможности для иных действий, кроме медленных и сомнительных евгенических программ. Поэтому свидетельства в пользу генетических черт подвергаются доскональному изучению, а любой признак их слабости или противоречивости встречается с энтузиазмом. Но нельзя позволять практическим соображениям влиять на процесс определения степени врожденности поведенческих дисспозиций. Вопреки распространенному мнению, эта проблема не так уж критична, поскольку, как мы дальше увидим, существуют и другие типы причин, доступные для тех, кто стремится к более быстрым результатам.

Внутренние “причины»

На определенном этапе развития каждая наука обращается к поиску причин активности внутри изучаемого объекта. Иногда это приносит плоды, иногда – нет. В самом по себе внутреннем объяснении нет ничего плохого, но события, происходящие внутри системы, скорее всего, будет сложно наблюдать. По этой причине мы с радостью приписываем им различные качества без должного обоснования. Что еще хуже, мы можем изобретать такого рода причины без страха противоречий. Некогда движение катящегося камня связывали с его живой силой. Также считалось, что химические качества тел следует выводить из составляющих их первоэлементов или сущностей. Реакция горения объяснялась наличием флогистона внутри горючего вещества. Причину исцеления ран и роста тел видели в некой исцеляющей силе. Следуя этим примерам, был особый соблазн приписать поведение живого организма поведению некой внутренней сущности.
Невральные причины. Обыватель использует нервную систему в качестве готового объяснения поведения. В английском языке есть сотни выражений, предполагающих такую причинно-следственную связь. Так, в конце долгого судебного разбирательства мы можем прочитать в средствах массовой информации, что у присяжных видны признаки мозгового истощения, что нервы обвиняемого на пределе, что жена обвиняемого на грани нервного срыва и что многим кажется, будто у его адвоката не хватает мозгов, чтобы противостоять обвинению. Очевидно, что никто не проводил прямого наблюдения за нервной системой всех этих людей. Их «мозги» и «нервы» были выдуманы на ходу, чтобы придать вес объяснению их поведения, которое в ином случае могло бы показаться поверхностным.
Неврология и физиология все ещё полностью не освободились от подобного подхода. До тех пор, пока не разработали методы наблюдения электрических и химических процессов в нервной ткани, первичная информация о нервной системе ограничивалась ее грубой анатомией. Можно было лишь строить догадки о нервных процессах на основе поведения, которое считалось их результатом. Подобные предположения были допустимы в качестве научных теорий, но их нельзя было обоснованно использовать для объяснения самого поведения, на котором они базировались. Возможно, гипотезы первых физиологов были и лучше догадок обывателя, но до получения независимых свидетельств в качестве объяснений поведения они оставались столь же неудовлетворительными. В наше время доступны прямые данные о многих химических и электрических процессах в нервной системе. Утверждения о нервной системе теперь не обязательно являются предположениями или домыслами. Но до сих пор многие физиологические объяснения, даже в работах специалистов, содержат в себе порочный круг. Во время Первой мировой войны похожее расстройство было названо «неврозом военного времени». Нарушения в поведении объяснялись тем, что сильные взрывы вызывают повреждения структуры нервной системы, хотя прямые свидетельства этих повреждений так и не были предоставлены. То же расстройство во время Второй мировой войны было определено как «нервно-психиатрическое». По-видимому, добавленный префикс указывает на продолжающееся нежелание отвергнуть объяснения в терминах гипотетических нервных повреждений.
Со временем наука о нервной системе, основанная на прямых наблюдениях, а не догадках, опишет нервные состояния и события, которые непосредственно предшествуют поведенческим актам. Мы узнаем точные неврологические условия, которые непосредственно предшествуют, скажем, реакции «Нет, спасибо». В свою очередь окажется, что этим событиям предшествуют другие неврологические события, а тем – еще одни. Эта последовательность приведет нас к событиям, происходящим за пределами нервной системы и, в конечном счете, за пределами организма. Внешние события такого рода мы более подробно обсудим в следующих главах. И тогда мы сможем лучше оценить место нейрологических объяснений поведения. Однако и сейчас можно отметить, что для предсказания определенного поведения у нас нет и может никогда не быть необходимой нейрологической информации. И еще менее вероятно, что мы сможем напрямую изменять нервную систему, чтобы создать условия, предшествующие определенному действию. Таким образом, причины, которые ищут в нервной системе, обладают ограниченной пользой для предсказания и контроля определенного поведения.
Внутренние психические причины. Еще более распространенная практика заключается в объяснении поведения в терминах внутренней сущности, которая не обладает физическими измерениями и называется «ментальной» или «психической». Чистейшую форму психического объяснения можно увидеть в анимизме первобытных людей. Из факта неподвижности тела после смерти делался вывод о том, его покинула душа, ответственная за движение. Вдохновленный человек, как предполагает этимология слова, движем «духом внутри». Лишь небольшое улучшение состоит в том, чтобы приписывать каждое свойство поведения физического организма соответствующему свойству «психики» или некой внутренней «личности». Считается, что внутренний человек управляет телом во многом так же, как водитель – автомобилем.
Внутренний человек велит действовать, внешний – исполняет. Внутренний теряет аппетит, внешний – перестает есть. Внутренний человек хочет, внешний – делает. У внутреннего человека есть мотив, которому внешний повинуется.
Не только обыватель обращается к такой практике. Многие авторитетные психологи используют схожую дуалистическую систему объяснения. Порой персонификация внутреннего человека является явной, когда, например, делинквентное поведение приписывается «нарушенной личности». Или же можно иметь дело с его фрагментами, когда поведение связывается с психическими процессами, способностями и чертами. А поскольку внутренний человек не занимает места, по желанию его можно размножить. Так, утверждалось, что один физический организм контролируют несколько психических сущностей, а его поведение является результирующей их воль. Часто подобным образом используются фрейдистские концепции Я, сверх-Я и Оно. Их часто понимают как бесплотные создания, часто пребывающие в жестоком конфликте, чьи поражения или победы ведут к адаптивному либо дезадаптивному поведению физического организма, в котором они находятся.
Осуществимость прямого наблюдения психики, сравнимого с наблюдением нервной системы, не доказана. Многие люди действительно верят в то, что они наблюдают свои «психические состояния» точно так же, как физиолог наблюдает нервные события, но, как мы увидим в главе XVII, возможна и другая интерпретация того, что они наблюдают. Интроспективная психология больше нс делает вид, что дает прямую информацию о событиях, которые являются каузальными антецедентами поведения, а не просто сопутствуют ему. То, как она определяет свои «субъективные» события, делает их совершенно бесполезными в каузальном анализе. События, к которым обращались в ранних менталистских объяснениях поведения, так и остались за пределами наблюдения. Фрейд настаивал на этом, подчеркивая роль бессознательного, – откровенное признание того, что важные психические процессы напрямую не наблюдаемы. Во фрейдистской литературе содержится множество примеров поведения, из которых выводятся бессознательные желания, импульсы, инстинкты и эмоции.
Бессознательные мысленные процессы также использовались и для объяснения интеллектуальных достижений. Хотя математику может казаться, что он знает, «как он думает», он часто зачастую не способен составить логически связную картину ментальных процессов, которые привели его к решению определенной проблемы. Но любой бессознательный психический процесс с необходимостью выведен путем умозаключений, и, следовательно, любое его объяснение не основано на независимых наблюдениях действенных причин.
Мнимая природа этой формы внутренних причин видна из той легкости, с которой у психического процесса обнаруживают как раз те свойства, которые необходимы для объяснения поведения. Когда профессор ошибается аудиторией или начинает читать не ту лекцию, это происходит потому, что его внимание, по крайней мере, в данный момент, рассеяно. Если он забывает дать домашнее задание, то это потому, что оно выпало у него из памяти (а подсказка из аудитории может напомнить ему о нем). Он начинает рассказывать свою излюбленную шутку, но на мгновение останавливается, и все понимают, что он пытается вспомнить, рассказывал ли он уже её в этом семестре. Из года в год его лекции становятся все скучнее, а вопросы из аудитории все больше сбивают его с толку, потому что его подводит разум. Его речь сбивчива, потому что его мысли путаны. Порой из-за силы своих идей он излишне экспрессивен. Когда он повторяется, это обусловлено его навязчивой идеей (идеей фикс), а когда он повторяет слова других, это происходит потому, что он заимствует их идеи. Временами его слова бессодержательны, потому что у него нет идей. Во всех этих случаях очевидно, что память, внимание, разум и идеи, как и их особые характеристики, выдумали на ходу, чтобы дать мнимые объяснения. Эта опрометчивая практика вряд ли принесет много пользы науке о поведении. Поскольку утверждается, что ментальные или психические процессы лишены физических измерений, у нас есть еще один повод отказаться от них.
Концептуальные внутренние причины. Самые распространенные внутренние причины – как неврологические, так и психические – совершенно лишены специфических измерений. Когда мы говорим, что человек ест, потому что голоден, много курит, потому что у него привычка курить, дерется в силу инстинкта драчливости, совершает блестящие поступки благодаря своему интеллекту или хорошо играет на пианино благодаря своим музыкальным способностям, мы, по всей видимости, указываем на причины. Но при анализе выясняется, что эти фразы всего лишь дублирующие описания. Два выражения «Он ест» и «Он голоден» описывают один и тот же набор фактов. Два выражения «Он много курит» и «У него привычка курить» описывают один и тот же набор фактов. Два выражения «Он хорошо играет» и «У него музыкальные способности» описывают один и тот же набор фактов. Это практика объяснять одно утверждение в терминах другого опасна, потому что создается впечатление, будто мы уже нашли причину, и в дальнейшем поиске нет необходимости. Более того, такие понятия, как «голод», «привычка» и «интеллект», превращают то, что по существу является характеристиками процесса или отношения, в то, что, по-видимому, является вещами. Таким образом, мы остаемся не готовы к характеристикам, которые будут в итоге обнаружены в самом поведении, и продолжаем искать нечто, возможно, несуществующее.

Переменные, функцией которых является поведение.

Практика поиска объяснения поведения внутри организма во многом мешала видеть переменные, которые непосредственно доступны для научного анализа. Эти переменные лежат вне организма, в его непосредственном окружении и его средовой истории. Они обладают физическим статусом, к которому применимы обычные научные методы, и с их помощью можно объяснять поведение точно так же, как в науке объясняются все другие объекты. Существует множество видов этих переменных, а их связь с поведением зачастую едва уловима и сложна, но без их анализа нельзя надеяться дать поведению адекватное описание.
Рассмотрим следующее действие: питье воды из стакана. Вряд ли это важная часть поведения хоть в чьей-то жизни, но пример вполне подходящий. Мы может описать топографию поведения таким образом, что любой квалифицированный наблюдатель сможет довольно точно определить приведенный пример. Теперь предположим, что мы приводим человека в комнату и ставим перед ним стакан воды. Станет ли он пить? Создается впечатление, что есть всего два варианта: либо он будет пить, либо нет. Но речь идет о шансах того, что он будет пить, а потому в целях научного использования это положение можно уточнить. Мы хотим оценить вероятность того, что он будет пить. Она может варьироваться от полной уверенности, что воду будут пить, до полной уверенности, что пить ее не станут. Позднее мы обсудим весьма важный вопрос – как измерить подобную вероятность. В данный же момент нас интересует то, как эту вероятность можно повысить или понизить.
Некоторые варианты предлагает наш повседневный опыт, лабораторные исследования и клинические наблюдения добавляют другие. Вне всяких сомнений, неверно, что лошадь можно привести к воде, но нельзя заставить пить. Лишив животное воды на долгое время, мы можем быть «абсолютно уверены» в том, что оно будет пить. Точно так же можно гарантировать то, что человек в нашем эксперименте тоже выпьет воду. Мы вряд ли будем создавать такие условия в эксперименте, но депривации необходимой силы порой происходят и вне лаборатории. Ускорив выделение воды, мы также можем получить эффект, сходный с гем, что вызывает депривация. Например, вызвать повышенное потоотделение могут высокая температура в комнате или физические упражнения. Или же мы можем увеличить выделение мочи, добавив соль или мочевину в еду до эксперимента. Также хорошо известно, что вероятность питья воды резко повышается при потере крови, например, во время боевых действий. С другой стороны, мы можем снизить вероятность питья воды практически до нуля, напоив нашего испытуемого большим количеством воды перед проведением эксперимента.
Таким образом, если мы хотим предсказать, будет наш испытуемый пить воду или нет, мы должны знать как можно больше об этих переменных. И если мы намерены побудить его пить, мы должны иметь возможность манипулировать ими. Более того, в обоих случаях – как для точного предсказания, гак и для контроля – мы должны количественно изучить влияние каждой переменной, используя методы и технические приемы лабораторной науки.
Безусловно, на результат могут влиять и другие переменные. Наш испытуемый может «бояться», что в воду было что-то добавлено, ради шутки или же в экспериментальных целях. Он даже может «подозревать», что вода отравлена. Он может быть воспитан в культуре, в которой воду пьют, только когда никто не смотрит. Или он может отказаться пить, просто чтобы доказать, что мы не можем предсказать или контролировать его поведение. Эти возможности не опровергают связей между питьем и переменными, перечисленными в предыдущих абзацах. Они лишь напоминают нам о том, что нужно принять во внимание и другие переменные. Мы должны знать историю нашего испытуемого, связанную с поведением питья воды, а если мы не можем устранить социальные факторы из экспериментальной ситуации, мы должны знать и историю его личных отношений с людьми, похожими на экспериментатора. В любой науке адекватное предсказание требует информации обо всех значимых переменных, и те же требования предъявляет контроль изучаемого предмета во имя практических целей.
Другие типы «объяснения» не позволяют нам обойти эти требования или выполнить их более простым способом. Нет никакой пользы, если нам скажут, что наш испытуемый будет пить, поскольку он родился под знаком зодиака, указывающим на тягу к воде, или что он относится к типу людей, которые пьют много воды, или что он, одним словом, «рожден томимым жаждой». Тем не менее, объяснения в терминах внутренних состояний или сущностей могут потребовать некоторых дальнейших пояснений. Насколько полезно услышать: «Он пьет, потому что испытывает жажду»? Если испытывать жажду не означает ничего, кроме склонности пить, то это простое дублирование. Если это означает, что он пьет в силу состояния жажды, то мы имеем дело с внутренним каузальным событием. Если это состояние выведено исключительно логическим путем – если ему не приписаны физические измерения, которые делают возможным прямое наблюдение – оно не может служить объяснением. А если у него есть физиологические или психические качества, какую роль оно может играть в науке о поведении?
Физиолог может обратить внимание на то, что несколько способов увеличения вероятности питья имеют общее действие: они повышают концентрацию растворов в организме. Посредством пока не очень понятного механизма это может привести к соответствующему изменению в нервной системе, которое, в свою очередь, делает питье более вероятным. Аналогичным образом можно утверждать, что все эти операции заставляют организм «чувствовать жажду» или «хотеть пить», и что такое психическое состояние также воздействует на нервную систему некоторым неясным способом, побуждая организм пить. В этом случае мы имеем причинно- следственную цепочку, состоящую из трех звеньев: (1) действие, влияющее на организм извне – например, водная депривация; (2) внутреннее состояние – например, физиологическая или психологическая жажда; и (3) некоторое поведение – например, питье. Очевидно, независимая информация о втором звене позволила бы нам предсказывать третье звено, без обращения к первому. Эго был бы предпочтительный тип переменной, поскольку он был бы неисторическим: первое звено может находить в истории организма, но второе является текущим состоянием. Однако, прямая информация о втором звене если вообще и доступна, то весьма редко. Иногда мы выводим второе звено из третьего: состояние жажды у животного определяется на основе того факта, что оно пьет. Но в этом случае объяснение является мнимым. Иногда мы выводим второе звено из первого: говорят, что животное хочет пить, если оно долгое время не пило. Очевидно, что в этом случае мы не можем обойтись без предшествующей истории.
Второе звено бесполезно в контроле поведения, если мы нс можем им манипулировать. В настоящее время у нас нет способа напрямую изменять нервные процессы в нужные моменты жизни действующего организма, как не известны и способы изменять психический процесс. Обычно мы создаём второе звено посредством первого: мы заставляем животное испытывать жажду – в физиологическом либо психологическом смысле этого слова, – лишая его воды, скармливая ему соль и так далее. Очевидно, что в этом случае второе звено не позволяет нам обойтись без первого. Даже если некоторые новые технические открытия позволят нам напрямую создавать или изменять второе звено, все равно нам нужно будет иметь дело с теми обширными областями, в которых человеческое поведение контролируется посредством манипуляции первым звеном. Методы воздействия на второе звено увеличили бы наш контроль над поведением, но все равно осталась бы необходимость анализа уже доступных методов.
Одна из самых спорных практик заключается в том, чтобы идти назад по каузальной цепочке лишь до гипотетического второго звена. Это серьезный недостаток как для теоретической науки, так и для практического контроля поведения. Нет пользы в том, чтобы услышать, что, чтобы заставить организм пить, мы просто должны «вызвать у него желание пить», если только нам также не скажут, как это сделать. Когда мы получим все необходимые указания, касающиеся жажды, то весь план станет сложнее необходимого. Схожим образом, когда дезадаптивное поведение объясняется тем, что человек «страдает ог тревоги», нам все еще нужно услышать, в чем причина тревоги. Но названные затем внешние условия можно было бы напрямую связать с дезадаптивным поведением. Опять же, когда нам говорят, что человек украл буханку хлеба, потому что «был голоден», нам все еще нужно узнать внешние условия, ответственные за «голод». Этих условий было бы достаточно, чтобы объяснить кражу.
Таким образом, возражение против внутренних состояний заключается не в том, что их нет, а в том, что они несущественны для функционального анализа. Мы не способны объяснить поведение любой системы, оставаясь полностью внутри нее. В конечном счете, нам придется обратиться к силам, действующим на организм извне. И если в нашей каузальной цепи нет слабого места, когда второе звено не детерминировано закономерно первым, или третье – вторым, необходимо закономерно связать первое и третье звено. И если для предсказания и контроля нам всегда нужно идти дальше второго звена, мы можем избежать множества утомительных и изнурительных отступлений, анализируя третье звено как функцию первого. Достоверная информация о втором звене может пролить свет на это отношение, но никоим образом не сможет ее изменить.

Функциональный анализ

Внешние переменные, функцией которых является поведение, дают основу для того, что можно назвать каузальным или функциональным анализом. Мы беремся предсказать и контролировать поведение отдельного организма. Это наша «зависимая переменная» – следствие, причину которого ищем. Наши «независимые переменные» – причины поведения – это внешние условия, функцией которых является поведение. Отношения между ними – «причинно-следственные связи» в поведении – это законы науки. Синтез этих законов, выраженный в количественных понятиях, дает всеобъемлющую картину организма как действующей системы.
Все это должно быть сделано в границах естественной науки. Мы не можем предполагать, что у поведения есть какие-то особенности, требующие уникальных методов или особых форм знания. Часто утверждают, что действие не так важно, как «намерение», лежащее за ним, или же что его можно описать только в терминах того, что оно «значит» для действующего индивида или других людей, на которых оно может повлиять. Если утверждения такого рода полезны для научных целей, они должны быть основаны на наблюдаемых событиях, и в функциональном анализе мы можем всецело ограничить себя этими событиями. Позже мы увидим, что хотя кажется, будто понятия «значение» и «намерение» отсылают к свойствам поведения, обычно они скрывают отсылки к независимым переменным. Это же верно для понятий «агрессивный», «дружелюбный», «неорганизованный», «сообразительный» и других слов, которые вроде бы описывают свойства поведения, хотя на самом деле имеют отношение к контролирующим его отношениям.
Независимая переменная также должна быть описана в физических терминах. Часто предпринимается попытка избежать работы, связанной с анализом физической ситуации, гадая, что она «значит» для организма, или проводя различие между физическим миром и психологическим миром «опыта». Эта практика также отражает путаницу между зависимыми и независимыми переменными. События, воздействующие на организм, должны поддаваться описанию на языке физической науки. Порой утверждают, что некие «социальные силы» или «влияния» культуры или традиций являются исключениями. Но мы не можем обращаться к сущностям такого рода, не объясняя, как они могут влиять и на ученого, и на наблюдаемого индивида. Эти объяснения должны будут включать в себя физические события, которые и послужат альтернативным материалом, подходящим для физического анализа.
Ограничивая себя этими наблюдаемыми событиями, мы получаем существенное преимущество не только в теории, но и на практике. «Социальная сила» отныне становится не более полезной в управлении поведением, чем внутренние состояния голода, тревоги или скептицизма. Точно так же, как мы должны проследить эти внутренние состояния до допускающих манипуляцию переменных, функцией которых, как утверждается, они являются, прежде чем мы сможем извлечь из них практическую пользу, мы должны определить физические события, посредством которых, как утверждается, «социальная сила» влияет на организм, прежде чем мы сможем манипулировать ими в целях контроля. Имея дело с непосредственно наблюдаемыми данными, мы не испытываем необходимости обращаться ни к внутренним состояниям, ни к внешним силам.
Материал для анализа в науке о поведении имеет множество источников:
(1) Не стоит полностью игнорировать наши обыденные наблюдения. Они особо важны на ранних стадиях исследования. Сделанные на их основе обобщения, даже без явного анализа, дают полезные для дальнейшего изучения догадки.
(2) В контролируемых полевых наблюдениях, примером чего являются некоторые методы антропологии, данные собираются более тщательно, а выводы формулируются более явно, чем в обыденных наблюдениях. Стандартные инструменты и процедуры повышают точность и единообразие полевых наблюдений.
(3) Обширный материал предоставляют клинические наблюдения. Стандартные приемы проведения беседы и тестирования выявляют поведение, которое можно с легкостью измерить, обобщить и сравнить с поведением других людей. Хотя обычно эти наблюдения делают акцент на расстройствах, которые привели людей в больницу, клиническая выборка чрезвычайно интересна и крайне ценна, когда необычное состояние усиливает какое-то важное свойство поведения.
(4) Обширные наблюдения поведения проводились в более жестко контролируемых условиях в промышленных, военных и других институциональных исследованиях. Эта работа часто отличается от полевых и клинических наблюдений большим использованием экспериментального метода.
(5) Особо ценный материал предоставляет лабораторное изучение человеческого поведения. Экспериментальный метод включает в себя использование инструментов, которые улучшают наш контакт с поведением и переменными, функцией которых оно является. Записывающие устройства позволяют нам вести наблюдение за поведением в течение долгого времени, а точная регистрация и измерение делают возможным эффективный количественный анализ. Самой важной чертой лабораторного метода является тщательно спланированная манипуляция переменными: важность заданного условия определяется путем его контролируемого изменения и наблюдением результата.
Современное экспериментальное изучение человеческого поведения порой не является настолько всесторонним, как этого можно пожелать. Не все поведенческие процессы можно легко воспроизвести в лаборатории, а точность измерения порой достигается только ценой несоответствия создаваемых условий реальности. Те, кого интересует повседневная жизнь человека, часто нетерпимы к этой искусственности, но поскольку значимые отношения можно взять под экспериментальный контроль, лаборатория предлагает наилучшую возможность для получения количественных результатов, необходимых в научном анализе.
(6) Также доступны обширные результаты лабораторных исследований поведения животных, находящихся ниже уровня человека. Использование этого материала часто встречает возражение, которое заключается в том, что между человеком и другими животными существуют глубокие различия, и что результаты, полученные на одних, нельзя экстраполировать на других. Настаивать на этом разрыве в самом начале научного исследования, значит, приводить в качестве аргумента положение, которое само нуждается в доказательстве. Человеческое поведение отличается своей сложностью, разнообразием и большими достижениями, но из этого не обязательно следует, что различны и базовые процессы. Наука движется от простого к сложному. Она постоянно интересуется тем, применимы ли процессы и законы, открытые на одной стадии, к другой. Сейчас было бы преждевременно утверждать, что между поведением человека и поведением нижестоящих видов нет существенных различий. Но пока не предпримут попытки описать их одними понятиями, столь же преждевременно утверждать, что различия есть. Изучение человеческой эмбриологии извлекает существенную пользу из исследований эмбрионов кур, свиней и других животных. Научные работы по пищеварению, дыханию, кровообращению, внутренней секреции и другим физиологическим процессам рассматривают крыс, хомяков, кроликов и т.д., хотя их главным образом интересуют люди. Наука о поведении многое извлечет из этой практики.
Мы изучаем поведение животных, потому что оно проще. Базовые процессы легче выявить и их запись можно вести в течение более продолжительного времени. В этом случае наши наблюдения не осложнены социальной связью между испытуемым и экспериментатором. Условия можно лучше контролировать. Мы можем создавать генетические истории, чтобы контролировать определенные переменные, и особые жизненные истории, чтобы контролировать другие. Например, если нас интересует то, как организм учится видеть, мы можем до начала эксперимента растить животное в темноте. Мы также способны контролировать текущие условия со степенью, которую нелегко реализовать для человеческого поведения, – например, мы можем в широком диапазоне варьировать состояния депривации. Это преимущества, которые не стоит отвергать на том априорном основании, что человеческое поведение непременно нужно выделить в отдельную область исследований.

Анализ данных

Существует много способов описания и анализа данных, касающихся человеческого поведения. План, которому следует эта книга, можно обобщить следующим образом.
Раздел II содержит классификацию переменных, функцией которых является поведение, и обзор процессов, посредством которых изменяется поведение, когда изменяются эти переменные.
Раздел III дает расширенный взгляд на организм как целое. Рассматриваются некоторые сложные схемы, в которых одна часть поведения индивида изменяет некоторые переменные, функцией которых являются другие части. Это виды активности, которые мы, к примеру, описываем так: индивид «контролирует себя», «ищет решение проблемы» или «осознает собственное поведение».
В разделе IV анализируется взаимодействие двух и более индивидов в социальной системе. Часто один человек является частью окружения другого, и это отношение обычно взаимно. Адекватный подход к конкретному социальному эпизоду объясняет поведение всех участников.
В разделе V анализируются различные методы контроля человеческого поведения, используемые в государственном управлении, религии, психотерапии, экономике и образовании. В каждой из этих областей индивид и контролирующая структура образуют социальную систему в значении, данном в разделе IV.
В разделе VI приводится обзор всей культуры как социальной среды, а также обсуждается общая проблема контроля человеческого поведения.
Очевидно, что этот план является примером перехода от простого к сложному. Ни в одной части книги не используются принципы, которые нс были бы обсуждены в разделе II. Базовые отношения и процессы, описанные в этом разделе, выводятся из данных, полученных в условиях, которые максимально приближены к критериям точной науки. В разделе V сложные примеры человеческого поведения, взятые из некоторых общепризнанных областей знания, анализируются в терминах этих более простых процессов и отношений. Такой подход часто называют
редукционистским. Если нас в основном интересует базовые процессы, мы обращаемся к этому материалу в качестве проверки адекватности нашего анализа. С другой стороны, если нас интересуют сложные случаи, мы все равно можем с большой выгодой использовать формулировки, выработанные в более благоприятных условиях. Например, исторические и сравнительные факты о конкретных формах правления, религиях, экономических системах и так далее ведут к определенным традиционным концепциям о действующем индивиде, но каждая их этих концепций соответствует только конкретному набору фактов, из которого и была выведена. Это ограничение оказалось серьезным недостатком. Концепция человека, возникшая из изучения экономических явлений, имеет малую ценность, если вообще имеет, для психотерапии. Концепция человеческого поведения, созданная для применения в области образования, имеет мало общего, если вообще имеет, с той, что используется в объяснении государственной и правовой деятельности. Однако, базовый функциональный анализ дает нам общее представление о поведении индивида, опираясь на которое, мы сможем обсудить проблемы во всех этих областях, а в конечном итоге, рассмотреть влияние на индивида социальной среды как целого.
Можно выделить определенные ограничения в обращении с историческими и сравнительными фактами. От нас часто требуют дать больше объяснений человеческого поведения, чем требуют от других ученых в их научных областях. Как мы можем объяснить поведение литературных героев и исторических фигур? Почему Гамлет не мог убить своего дядю, чтобы отомстить за убийство отца? Каковы были подлинные мотивы Робеспьера? Как мы можем объяснить картины Леонардо да Винчи? Был ли Гитлер параноиком? Людям безумно интересны вопросы такого рода. Многие психологи, историки, биографы и литературные критики пытались на них ответить, вследствие чего сложилось весьма прочно устоявшееся представление, что на них можно найти ответы. Но их может и не быть. Нам не достает информации, необходимой для функционального анализа. Хотя мы и можем строить правдоподобные догадки о переменных, действовавших в каждом случае, уверены в них мы быть не можем. Ответить на сравнимые вопросы в областях физики, химии и биологии можно также весьма ограниченно. Почему обрушилась старая колокольня собора Святого Марка? Физик может знать, как готовили строительный раствор во времена, когда построили эту колокольню, в каких погодных условиях она разрушилась и так далее; и все же хотя он и может дать правдоподобное объяснение, уверен он в нем быть не может. Метеоролог не может объяснить потоп, который вынес Ноев ковчег на гору Арарат, а биолог – вымирание дронта. Специалист может дать наиболее правдоподобное объяснение исторического события, но если отсутствует необходимая информация, он не может дать строгое объяснение в рамках науки. При поиске ответов на схожие вопросы о поведении человека ученый находится под еще большим давлением. Он может чувствовать – или его могут заставить принять – вызов со стороны тех, кто претендует на то, что дает правильные ответы. Более того, его ответы могут иметь большое практическое значение. Например, клинициста можно заставить интерпретировать поведение его пациента, когда доступная информация далеко не полна, и часто ему гораздо труднее, чем физику, сказать, что он не знает ответа.
Самое общее возражение против радикального функционального анализа состоит в том, что он просто неосуществим, но единственное доказательство этого заключается в том, что его пока не осуществили. Это не должно лишать нас уверенности. Возможно, человеческое поведение – сложнейший предмет изучения, к которому когда-либо применялись научные методы, и вполне естественно, что ощутимый прогресс должен быть медленным. Однако, обнадеживает то, что наука редко движется равномерно. Порой прогресс надолго тормозится лишь потому, что некоторый аспект изучаемого предмета, на котором все делали акцент, оказывается несущественным и бесполезным. И тогда небольшого изменения в точке приложения силы оказывается достаточно для быстрого развития. Химия сделала большой шаг вперёд, когда стало понятно, что важность для изучения представляют веса реагирующих веществ, а не их качества или сущности. Механика стала быстро развиваться, когда открыли, что для решения определенных задач более важны расстояние и время, чем размер, форма, цвет, твердость и вес. Долгие годы с переменным успехом изучали самые разные свойства и аспекты поведения. И лишь недавно возник функциональный анализ, который определяет поведение как зависимую переменную и предлагает объяснять его в терминах наблюдаемых и поддающихся манипуляции физических условий. Уже ясно, что это многообещающий подход, и пока мы его не испытаем, у нас нет причин пророчить неудачу.
К осуществлению этого плана нельзя подходить поверхностно. Представления инженера, который успешно строит мост, о природе используемых материалов далеки от поверхностных, и пришло время, когда мы должны признать, что не можем решить важные проблемы в человеческих делах, опираясь на общепринятую «философию человеческого поведения». Настоящий анализ требует серьезного внимания к деталям. В нем мы избегали численных данных, но предприняли попытку строго определить каждый поведенческий процесс и снабдить каждый процесс или отношение специальными примерами. Если читатель собирается полностью погрузиться в расширенные интерпретации дальнейших разделов, он должен будет изучить эти определения и обратить внимание на различия, которые они проводят между разными процессами. Эта работа может быть непростой, но с этим ничего не поделать. Человеческое поведение по меньшей мере столь же сложный предмет изучения, как химия органических веществ или структура атома. Поверхностные очерки о том, что может сказать наука о том или ином явлении, часто занимательны, но никогда не достаточны для эффективной деятельности. Если мы собираемся продвинуть наше понимание человеческого поведения и улучшить наши методы контроля, мы должны быть готовы к тому строгому мышлению, которого требует наука.

Нет комментариев