Книги Дискриминация Операнта (VII глава из книги Ф. Скиннера)

Ф. Скиннер. Наука и человеческое поведение
Глава VII. Дискриминация Операнта

ДИСКРИМИНАТИВНЫЕ СТИМУЛЫ

Оперантное обусловливание может быть описано без упоминания стимулов, предшествующих появлению операнта. При подкреплении вытягивания шеи у голубя просто необходимо дождаться появления соответствующей реакции; мы не вызываем ее. Когда ребенок помещает часть своей руки себе в рот, это движение может быть подкреплено контактом руки и рта, но мы не можем обнаружить стимул, вызывающий его и действующий каждый раз, когда это действие происходит. Стимулы постоянно воздействуют на организм, однако их функциональное отношение к оперантному поведению не является таким, как при рефлексе. Коротко говоря, оперантное поведение скорее эмитируется, чем вызывается. Это важно и для того, чтобы представление о вероятности реакции имело смысл.
Тем не менее, большая часть оперантного поведения приобретает важные связи с условиями окружающего мира. Мы можем показать, как это происходит в нашем эксперименте с голубем, подкрепляя вытягивание шеи только тогда, когда включен свет, и позволяя этой реакции угаснуть в иное время. В итоге вытягивание будет происходить только тогда, когда свет включен. Мы можем усмотреть здесь связь типа стимул-реакция, которую можно приблизительно сопоставить с условным или безусловным рефлексом: за появлением света будет быстро следовать поднимание головы. Однако эта связь принципиально другого рода. Она имеет иную историю и характеризуется иными текущими свойствами. Мы описываем существующую контингенцию, указывая, что стимул (свет) есть условие, при котором реакция (вытягивание шеи) сопровождается последующим подкреплением (посредством предоставления еды). Мы должны конкретизировать содержание каждого из этих трех терминов. Эффект, оказываемый на поведение голубя, заключается в том, что в итоге подкрепляемая реакция с большей вероятностью возникает при включенном свете. Процесс, в результате которого воспроизводится подобное положение вещей, называется дискриминацией. Его важность в теоретическом анализе, как и практическом контроле поведения, очевидна: при установленной дискриминации мы можем мгновенно изменить вероятность реакции, просто предъявляя либо устраняя дискриминативный стимул.
Оперантное поведение практически всегда подвержено этой разновидности стимульного контроля, поскольку только небольшое количество реакций подкрепляется самим организмом, полностью безотносительно ко внешним условиям. Подкрепление, достигнутое путем приспособления к условиям конкретной среды, почти всегда подразумевает особый физический контакт, который мы и называем стимуляцией. Контроль со стороны условий среды определенно имеет биологическое значение. Если бы поведение с равной вероятностью происходило бы при любых условиях, оно было бы хаотичным. Тот факт, что реакция происходит тогда, когда может быть подкреплена, становится явным преимуществом.
Трехчленные контингенции, производящие дискриминативные операнды, встречаются повсеместно. Визуальная стимуляция от объекта позволяет нам приспосабливаться к физическим условиям передвижения в пространстве, прибегая к реакциям ходьбы, дотягивания и так далее, получая в обмен тактильные подкрепления. Визуальное поле предоставляет нам возможность для эффективных манипуляций. Контингенции, ответственные за такое поведение, порождаются отношением между визуальной и тактильной стимуляцией, характеризующей физические объекты. Другие отношения между свойствами объектов порождают другие контингенции, приводящие к схожим изменениям в поведении. Например, во фруктовом саду, в котором красные яблоки сладки, а все другие скорее кислы, поведение собирания и поедания яблок попадает в зависимость от степени красноты, присутствующей в составе стимула.
Социальная среда содержит большое количество таких контингенций. Улыбка сигнализирует о готовности к социальному сближению, при ее наличии оно, скорее всего, получит поддержку. Нахмуренные брови есть событие, при котором точно такая же попытка к сближению, вероятно, одобрения не получит. Насколько это может считаться верным, социальное сближение в какой-то степени попадает в зависимость от выражения лица того, в отношении кого оно планируется. Мы используем этот факт, улыбаясь или хмурясь, частично контролируя тем самым поведение того, кто пытается сблизиться с нами. Звонок телефона дает вероятность того, что снятие трубки будет сопровождаться тем, что мы услышим голос. Маленький ребенок может снять трубку и начать говорить в любое время, но со временем он будет делать это только после звонка. Вербальный стимул «Идите к столу!» – это событие, после которого можно подойти к столу и сесть на стул, получив при этом подкрепление в виде обеда. Этот стимул стал эффективно повышать вероятность такого поведения, потому и используется говорящим. Колокольчики, свистки и гудки – это другие примеры событий, в рамках которых определенные действия приводят к определенным результатам.
Вербальное поведение также соответствует модели трехчленных контингенций и дает множество ярких тому примеров. Мы учимся именовать объекты через приобретение огромного репертуара реакций, каждая из которых соответствует особому случаю. Наличие кресла создаст возможность вознаградить речевую реакцию, заключающуюся в произнесении слова «кресло», наличие кота – вознаградить слово «кот», и так далее. Когда мы читаем вслух, мы отвечаем на серию визуальных стимулов серией соответствующих голосовых реакций. Трехчленные контингенции очевидны и при обучении ребенка чтению – определенная реакция подкрепляется сигналами «хорошо» или «плохо», в соответствии с наличием либо отсутствием соответствующего визуального стимула.
Множество речевых реакций находятся под контролем вербальных дискриминативных стимулов. При запоминании таблицы умножения, к примеру, стимул «9*9» становится событием, при котором реакция «81» соответствующим образом вознаграждается, либо инструктором, либо фактом успешного проведения необходимых расчетов. Исторические «факты», как и множество других типов информации, также укладываются в эту формулу. В процессе сдачи экзамена, ученик выдает, насколько это является частью его репертуара, поведение, которое подкрепляется в зависимости от специального события, определенного заданным экзаменационным вопросом.
Мы используем оперантную дискриминацию двумя способами. В первом случае, стимулы, которые уже приобрели дискриминативную силу, подвергаются манипуляциям с целью изменить вероятность тех или иных реакций. Мы делаем это открыто и практически непрерывно, когда мы управляем строительными работами, присматриваем за детьми, издаем приказы и так далее. Мы делаем это более гонко, когда прибегаем к использованию стимулов, чья эффективность не является специально установленной для таких случаев. Путем расстановки товаров на полках магазина, поведение покупателя контролируется благодаря существованию дискриминативных оперантов. Покупка определенных товаров, как мы можем понимать, во многом детерминирована теми условиями, что обычно приводят покупателя в магазин. Будет ошибкой выставлять эти товары в начале магазина, так как покупатель просто купит их и уйдет. Вместо этого там выставлены товары, которые можно приобрести более «под влиянием момента», чем под давлением нужды, побудившей покупателя к приходу в магазин. Выставление такого товара служит «напоминанием» с целью создать событие, оптимальное для того, чтобы повысить вероятность слабого поведения.
Во втором случае, мы можем установить дискриминацию для уверенности в том, что, возникнув, будущая стимуляция обеспечит нужный эффект. Образование в значительной степени занимается формированием такого дискриминативного репертуара, как мы увидим в главе XXVI. Здесь организуются контингенции, которые позволяют создать поведение, при котором ребенок будет смотреть по сторонам, переходя дорогу, скажет «спасибо», когда эго будет уместно, даст правильный ответ на вопрос об исторических событиях,
будет правильно управлять машинами, покупать книги, посещать концерты, спортивные мероприятия, кинопремьеры и так далее.

ПРОИЗВОЛЬНОЕ И НЕПРОИЗВОЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ

Отношение между дискриминативным оперантом и контролирующим его стимулом далеко от отношения между следствием и причиной. Стимул и реакция проходят в том же порядке, что и при рефлексе, но это не служит основой для их включения в единую формулу наподобие «стимул-реакция». Дискриминативный стимул не вызывает реакцию, он лишь изменяет вероятность ее появления. Эта связь является очень гибкой и плавно градуированной. Реакция следует за стимулом более свободно, она может быть интенсивной или слабой вне зависимости от силы стимула. Это различие проистекает из классического подразделения поведения на произвольное и непроизвольное.
В ранней истории изучения рефлекса была предпринята попытка отделить рефлекс от всего остального поведения организма. Часто утверждалось, что различие состоит во врожденности рефлекса, но открытие условных рефлексов сделало это предположение устаревшим. Также говорилось, что рефлексы выделяются тем, что происходят бессознательно. Это значило не то, что человек не может отдавать отчет о своем рефлекторном поведении, а то, что поведение совершается независимо от того, может или не может он это сделать. Рефлекторное действие может произойти, когда человек спит или находится в другом «бессознательном» состоянии. Как мы увидим в главе XVII, это тоже более не считается истинным различием: поведение, точно не являющееся рефлекторным, может осуществляться и в таких условиях. Третье классическое различение содержало утверждение, что рефлексы не только врожденны и бессознательны, но еще и «непроизвольны». Они не являются результатом «воления». Свидетельством этому считалось не столько то, что рефлексы нельзя осуществить по желанию, но скорее то, что рефлексы нельзя желанием подавить. Некоторая часть организма не может быть, так сказать, «преодолена». Мы не можем удержаться от моргания, когда что-то придвигается вплотную к глазам. Мы не можем избежать вздрагивания от звуков выстрела или слюноотделения при поедании лимона или (посредством условного рефлекса) при взгляде на лимон. Перед открытием рефлексов такое поведение объяснялось, в соответствии с теорией о внутренних сущностях, воздействием специфических сил. Оно приписывалось бунту внутренних «Я» или враждебным духам, захватившим тело. Непроизвольное чихание, к примеру, могло быть признаком присутствия Дьявола. (Мы все еще предпринимаем меры предосторожности, говоря «Благословит тебя Господь», когда кто-то чихает.) С появлением представления о рефлексе тема одержимости стала менее актуальной.
В настоящем анализе мы не можем провести различие между произвольным и непроизвольным поведением путем рассмотрения того, кому принадлежит контроль. Не имеет значения, что является источником поведения, – сознательный индивид или злой дух, – если мы не признаем существование каких-либо внутренних сущностей. Также мы не можем провести это различие на основе контроля или его отсутствия, поскольку мы не считаем поведение свободным. Если у нас нет причин говорить о различии между способностью сделать что-то и соответствующим поведенческим актом, такие выражения, как «быть неспособным сделать что-то» или «быть неспособным удержаться от того, чтобы сделать что-то», должны быть интерпретированы в ином ключе. Когда все необходимые переменные присутствуют, организм может эмитировать реакцию либо нет. Если этого нс происходит, значит, организм нс может. Если же может, то реакция происходит. Спрашивать, может ли кто-то сделать сальто, значит спрашивать только, существуют ли такие условия, при которых он это сделает. Человек, который может избежать вздрагивания при звуке выстрела, это человек, который, при определенных условиях, не вздрогнет. Человек, который может оставаться неподвижным, пока стоматолог лечит ему зубы, – это то, кто останется неподвижным при соблюдении ряда условий.
Разница между произвольным и непроизвольным контролем кроется в типе контроля. Она относится к разнице между вызывающим и дискриминативным стимулом. Вызывающий поведение стимул проявляется как более принуждающий. Его причинная связь с поведением относительно проста и легко отслеживается. Это может объяснять, почему он был обнаружен раньше. Дискриминативный стимул, напротив, разделяет контроль над поведением со множеством других переменных, и неизбежность его эффекта не может быть столь легко выявлена и продемонстрирована. Но когда все имеющие значение переменные учтены, становится нетрудно гарантировать результат в виде появления дискриминативного операнта столь же обязательного, как и появление реакции при рефлексе. Если особенности происходящего и количественные свойства получившегося отношения соответствуют такому различению, мы можем сказать, что произвольное поведение – это оперант, а непроизвольное – рефлекс.
Вполне естественно, что «воля» как внутреннее объяснение поведения держится дольше в исследованиях оперангного поведения, применительно к которому контроль со стороны внешней среды предстает явлением более тонким и непрямым. Например, что касается той операции, которую мы зовем подкреплением, сила актуального поведения определяется предыдущими событиями в истории индивида – событиями, не наблюдаемыми в тот момент, когда они налагают свой эффект. Депривация относится к числу базовых переменных, но она имеет свою историю, о которой мы можем ничего не знать. Когда дискриминативный стимул оказывает влияние на вероятность реакции, мы видим, что существующие условия имеют значение, но мы не можем гарантировать возникновение реакции без адекватной информации об истории подкреплений и депривации.
Представим себе, к примеру, голодного гостя, слышащего, как хозяин говорит: «Не желаете ли пообедать?». (Мы исходим из того, что гость прошел через тщательное обусловливание, обеспечивающее поведение, которое мы зовем «говорением по-английски».) Как результат условного научения, этот вербальный стимул ведет к «непроизвольному» выделению слюны и других пищеварительных соков, а также, возможно, и к сокращению гладкой мускулатуры в стенках желудка и кишечника. Он может побудить гостя подойти и присесть к столу, но это поведение определенно иного рода. Оно кажется предопределенным менее жестко, и мы менее уверенно предсказываем его появление. И рефлекс слюноотделения, и оперантное поведение происходят из-за того, что подкрепляются едой, но история их принадлежит прошлому, большая часть ее весьма отдаленному. В отсутствие некоторого состояния депривации этих проявлений может и не быть; вместо этого гость может заявить: «Спасибо, я не голоден». Но даже если история подкреплений и депривации является благоприятной, оперантное поведение может быть заменено другим поведением, вовлекающим тот же самый мышечный аппарат. Например, если наш гость обижен на то, что приготовление еды заняло неоправданно долгое время, он может отомстить, вызвав дополнительную задержку – возможно, отпросившись помыть руки и отсутствуя долгое время. Такое поведение было приобретено, поскольку подкреплялось вредом, который наносится другим людям – потому что гость «научился доставать людей». Перед тем, как мы сможем предсказать его появление за столом столь же уверенно, как выделение у него слюны, мы должны иметь информацию обо всех релевантных переменных не только тех, что увеличивают вероятность реакции, но и тех, что увеличивают вероятность альтернативных реакций. Поскольку мы обычно не можем похвастаться наличием такой информации, проще предположить, что поведение гостя определяется его волей, – что он придет, если захочет и пожелает это сделать. Но это предположение не несет ни практической, ни теоретической ценности, так как мы все еще вынуждены угадывать, что это будет за «волевое» поведение. Внутреннее объяснение нс позволяет нам получить облегченный доступ к тому, что мы хотим знать. Если имеет значение множество разных переменных – значит, мы должны изучить всё это множество.
Различие между произвольным и непроизвольным поведением, или оперантным и рефлекторным поведением, очень сильно похоже на иное существующее деление. Как мы помним, рефлексы тесно связаны с внутренней экономикой организма, в которой ведущую роль играют железы и гладкая мускулатура. Рефлексы, задействующие скелетную мускулатуру, главным образом касаются поддержания положения тела и других реакций по отношению к наиболее постоянным свойствам окружающего мира. Это единственная область, в которой четко определенные реакции достаточно эффективны для того, чтобы приобретаться как часть генетического оснащения организма. Оперантное поведение, с другой стороны, относится по большей мере к той части внешних условий, в которой предпосылки для успешных действий весьма переменчивы и генетическое либо «инстинктивное» приспособление к которым намного менее вероятно, если вообще возможно.
Рефлекторное поведение расширяет свои границы за счет респондентного обусловливания и очевидным образом не может быть обусловлено так же, как оперантное поведение. Железы и гладкая мускулатура не производят такие же последствия, какими может быть обеспечено оперантное обусловливание, и когда мы организуем такие последствия экспериментально, оперантное обусловливание не происходит. Мы можем подкреплять человека едой всегда, когда он краснеет, но мы не можем научить его краснеть «произвольно». Покраснение, как и побледнение, или выделение слез, слюны, пота и так далее, не может быть прямо поставлено под контроль оперантного подкрепления. Если для достижения этого результата в будущем может быть разработана какая-то техника, станет возможным обучить ребенка контролировать свои эмоции так же легко, как, скажем, положение рук.
Результат, напоминающий волевой контроль над железами и гладкими мышцами, может быть достигнут, когда оперантное поведение создает подходящие для этого стимулы. Если невозможно контролировать частоту пульса путем оперантного обусловливания напрямую, особое поведение – например, упражнение, требующее большого физического напряжения, – может стать условием, при котором пульс учащается. Если мы подкрепляем определенную экстремальную частоту пульса, мы можем на самом деле, хоть и не специально, подкреплять другой ответственный за нее оперант. Такой эффект может служить объяснением примеров, которые кажутся исключением из правил. Сообщалось о случаях, в которых человек «усилием воли» мог поднимать волосы на своих руках. Другие люди могли замедлять свой пульс по команде. Но существуют серьезные доказательства тому, что в каждом гаком случае присутствует некое промежуточное звено, и что реакция желез или гладкой мускулатуры сама по себе оперантом не является. Случаи, в которых оперант и рефлекс сочетаются таким образом, будут описаны в главе XV.
Не так легко решить, можем ли мы обусловить строго рефлекторные реакции, происходящие в полосатой мускулатуре, путем оперантного подкрепления. Трудность состоит в том, что может возникнуть оперантная реакция, чрезвычайно близкая к рефлексу, но им не являющаяся. Кое-кто может, к примеру, чихать не только из-за перца, но и из-за особых социальных последствий – «Он делает это только для того, чтобы разозлить, потому что знает, как это раздражает» . Трудно сказать, насколько такое более или менее искусно воспроизведенное чихание реально соответствует настоящему во всех подробностях, но, скорее всего, не полностью. В любом случае, контролирующие переменные здесь отличаются настолько, что эго позволяет нам сделать вывод о существовании различия. Маленький мальчик, чихающий для того, чтобы спровоцировать реакцию раздражения, разоблачается путем помещения его в условия, обеспечивающие появление другого, альтернативного операнта. Если мы предлагаем ему леденец и чихание прекращается, мы можем практически быть уверенными в том, что это не рефлекс. Мы не обязаны признавать, что чихание в этом случае было произвольным, «потому что он может остановиться, когда захочет». Более приемлемая интерпретация гласит: «он прекратил чихание, когда были введены переменные, побуждающие его к альтернативному поведению».
Различие между произвольным и непроизвольным поведением также осложнено фактом пересечения двух мышечных систем. Сфинктеры выделительной системы и мышцы века участвуют в нескольких хорошо известных рефлексах. У маленького ребенка поведение порой полностью контролируется рефлексами, но приобретаемое позже оперантное поведение может стать достаточно сильным для того, чтобы противостоять некоторым рефлексам. Обычно, дыхание является рефлексом, но мы «произвольно» приостанавливаем его при наличии специальных условий оперантного подкрепления – например, необходимости победить в споре либо избежать аверсивной стимуляции при попадании воды в нос при нырянии. Насколько долго мы можем сдерживать дыхание, зависит от силы дыхательного рефлекса, становящейся все больше по мере накопления в крови двуокиси углерода. В конечном итоге, наступает момент, когда мы больше не в силах «побороть искушение».
Различение произвольного и непроизвольного поведения влияет на наше понимание личной ответственности. Мы не считаем людей ответственными за их рефлексы – например, за кашель в церкви. Мы считаем их ответственными за их оперантное поведение – например, за шепот в той же церкви или дальнейшее пребывание в церкви во время приступа кашля. Но при этом могут присутствовать переменные, ответственные за появление шепота, и переменные, ответственные за кашель, и они могут быть одинаково неумолимы. Когда мы понимаем это, мы склонны полностью отказаться от идеи ответственности, а вместе с ней и от доктрины свободной воли как внутренней причинной сущности. Это может коренным образом изменить наши практики. Представление о персональной ответственности связано с рядом техник контроля, порождающих «чувство ответственности» либо указующих на «ответственность перед обществом». Эти техники слабо приспособлены к своей цели. Тс, кто страдают от обстоятельств их применения, первыми заявляют о вынужденности своего поведения. Например, алкоголик утверждает, что не может противостоять выпивке, а «жертва плохого характера» – что не может удержаться от того, чтобы не пнуть кошку или не «выразить свои мысли прямо, как есть». У нас есть все причины согласиться. Но мы можем усовершенствовать наше понимание человеческого поведения и значительно повысить наш контроль путем разработки альтернативных практик, учитывающих важность подкрепления и иных переменных, функцией которых является поведение.

ДИСКРИМИНАТИВНЫЕ РЕПЕРТУАРЫ

Как мы знаем, каждая единица оперантного поведения в некоторой степени искусственна. Поведение есть согласованная, непрерывная активность целостного организма. Хотя она может быть разбита на части в аналитических или практических целях, мы должны учитывать ее непрерывную природу для того, чтобы разрешить несколько общих проблем. Дискриминативное поведение предоставляет множество примеров. В поведении дотягивания и прикосновения к точке, находящейся в поле зрения, каждое положение точки требует специфической комбинации движений вытягивания и касания. Каждая позиция становится различающим свойством дискриминативного стимула, что повышает вероятность соответствующей реакции. В конце концов, любое положение точки вызывает движение, обеспечивающее контакт с ней. На границах поля зрения поведение может быть дефектным, и особые случаи могут нуждаться в специальном обусловливании – например, дотягивание до объекта, видимого в зеркале или из необычного положения тела, – но в центральной части этого поля все возможные положения точки образуют непрерывное поле, и все возможные комбинации движений, ведущие к контакту, также формируют соответствующее поле. Поведение приобретается в конкретных условиях, когда подкрепляются конкретные реакции, направленные на конкретное положение объектов, но в результате организм почти неизбежно приобретает целостный репертуар поведения, который может быть описан без обращения к точечной истории формирования двух этих взаимосвязанных полей.
Если мы желаем выделить наименьшую возможную единицу соответствия между стимулом и реакцией, мы прибегаем к измерениям, посредством которых описываются два поля. Соответствие имеет место между двумя их точками. Но во многих репертуарах минимальные единицы испытывают серьезный недостаток в точках непрерывного поля. Стимулы и реакции могут не образовывать полей. Когда мы запоминаем имена большого количества людей, мы не ожидаем, что визуальные паттерны, которые представляют люди, или их имена будут образовывать непрерывные поля. Данный репертуар остается собранием отдельных единиц. Даже когда стимулы и реакции могут быть описаны в виде полей, поведение может не быть развитым до такого состояния. В нескольких дискриминативных репертуарах, которые мы далее рассмотрим, функциональная единица намного меньше стимула или реакции, возникающей при каких-либо условиях и с которой мы обычно имеем дело, но она ни коем случае не является всегда малой настолько, чтобы говорить о ней только как о единичном случае соответствия между полями.
Рисование с копии. Наше поведение в пространственном поле, в котором мы живем, настолько для нас привычно, что мы склонны забывать, как оно было приобретено. Существуют менее обычные для нас формы поведения, относительно которых происхождение дискриминативного репертуара может быть легко установлено. При срисовывании «с копии» – или, что менее очевидно, с объекта – наше поведение есть продукт ряда трехчастных контингенций. Некоторая линия, характерная для подлежащего копированию объекта, служит условием, при котором некоторые манипуляции с карандашом и бумагой порождают похожую линию. Все подобные линии и такие движения составляют поля, но поведение может и не развиться до состояния, при котором оно будет представлять собой непрерывное поле. Это легко видеть на примере ребенка, который учится рисованию. Небольшой набор стандартных реакций вызывается крайне сложным стимульным полем. Поведение умелого рисовальщика состоит из гораздо большего числа реакций и может казаться столь же «естественным», как и наши реакции, связанные с положением тела. Оно не достигает состояния, при котором составляет собою непрерывное поле, если конкретная линия воспроизведена не точно, но скорее в соответствии с присущей художнику особенной реакцией в рамках его «индивидуального стиля». Одним из крайних случаев, для которого поведение может быть поделено на четко различимые отдельные единицы (при том, что стимулы имеют характеристики поля), является поведение электроинженера, «рисующего изображение» радиоприемника, прибегая к двадцати или тридцати единичным реакциям.
Существуют большие индивидуальные различия в умении рисовать с копии. Ответственные за это поведение контингенции нельзя назвать столь же универсальными, как те, что управляют поведением в зрительном пространстве, и разные люди получают очень разный объем обучения. Более того, небольшая разница в раннем обучении может разительно сказаться на конечном результате. Ребенок, в раннем возрасте освоивший репертуар, позволяющий ему успешно копировать рисунки и объекты, с большей вероятностью продолжит использовать его и получит дальнейшее дифференциальное подкрепление. Специальное обучение изобразительному искусству включает в себя множество высоко чувствительных контингенций, обеспечиваемых учителем или самим художником в ходе его «дискриминации». Человек, не умеющий хорошо рисовать, скорее всего, будет удивляться человеку, который может. Он не сможет понять, «как это сделано». Никакое «волевое усилие» не приведет ему к сопоставимому результату, так как для этого просто нет нужного базового репертуара. Он может быть получен только в процессе дискриминативного подкрепления. Поведение находится «под контролем» копии, а не художника, и пока копия не получила этот контроль посредством дифференциального подкрепления, в котором она выступает как дискриминативный стимул, соответствующего поведения не возникнет.
Пение или игра на музыкальном инструменте на слух. Рисование с копии сходно с реагированием на пространственный мир в той мерс, в какой стимулы и реакции, в обоих случаях сходным образом, достигают состояния континуума. Однако, при игре на музыкальных инструментах или напевании мелодии «на слух» пространственные элементы отсутствуют. Впрочем, нужные здесь репертуары развиваются под влиянием похожих трехчленных контингенций. Звуковой тон – это событие, благодаря которому некоторое сложное поведение голосового аппарата подкрепляется изданием совпадающего тона. Подкрепление при этом может быть как автоматическим, зависящим от предшествующего обусловливания хороших звуковых совпадений, так и обеспечиваемым кем-то со стороны – например, с помощью педагога, – чье поведение также будет отражать правильность исполнения. Репертуар может включать в себя и реагирование на интервалы, при котором каждый услышанный интервал служит возможностью получить подкрепление путем сложной реакции, воспроизводящей соответствующий интервал. Мелодии, гармонические прогрессии и пр. могут служить основой формирования похожих репертуаров. Такого же рода соотношения могут управлять и игрой на музыкальном инструменте, для которого топография поведения, производящего тона и их последовательности, является совершенно иной.
Поиск минимальной единицы пения и игры на инструменте можно остановить на уровне полутона. И стимулы, и реакции обычно соответствуют этой «единице». Певец с плохим слухом обладает системой реакций с плохо определенной единицей, не соответствующей стимульной системе. Напротив, певец с хорошим слухом может правильно исполнять мелодию, дефектную саму по себе. Его репертуар реакций, таким образом, превосходит «разрешающую способность» такого стимула. Шкала полутонов, конечно, не является естественным ограничителем дробности. Успешный звукоподражатель владеет репертуаром, приближающимся по своим характеристикам к полю и позволяющим ему воспроизводить немузыкальные звуки. Превосходная имитация птичьей песни или звуков работающей машины требует репертуара с меньшими единицами размерности.
Мы легко упускаем из вида обусловливание, необходимое для развития такого поведения. Человек, неспособный столь замечательно воспроизвести сочетание звуков и нс умеющий так хорошо петь и играть на инструментах, скорее всего, будет озадачен при виде того, кто умеет и может. Он находит почти невозможным повторить услышанный гон или напеть услышанную мелодию, или воспроизвести звук локомотива, и он не имеет понятия о том, как успешный подражатель с этим справляется. Он не может быть успешным подражателем при помощи «волевого усилия». Разница кроется в истории подкрепления. Если репертуар, с помощью которого кто-то напевает мелодию, не был никогда оформлен, она не будет исполнена даже при благоприятствующих тому обстоятельствах.
Подражание. От вышеупомянутых дискриминативных репертуаров остался лишь один короткий шаг до поля подражания. Насколько мы знаем, подражательное поведение не возникает благодаря какому-либо врожденному рефлекторному механизму. Такой механизм требовал бы, чтобы стимулы, порожденные определенным паттерном поведения другого организма, вызывали серию реакций в той же самой последовательности – например, вид бегущей собаки заставлял бы бежать и другую. Это был бы чрезвычайно сложный механизм, и, несмотря на стойкую веру в обратное, он, по-видимому, не существует. Подражание берет свое начало в истории индивида как результат серии дискриминативных подкреплений в соответствии с известной нам трехчастной контингенцией. Визуальная стимуляция со стороны кого-то, машущего рукой, служит событием, после которого ответный взмах рукой может получить подкрепление. Звуковой стимул «па-па» – событие, на фоне которого ответная сложная речевая реакция, производящая ту же последовательность звуков, подкрепляется умиленным родителем. Мы видим эту разновидность обусловливания каждый день своей обычной жизни, и мы можем воспроизвести ее в лабораторных условиях. Например, мы можем путем обусловливания учить голубя производить любое действие из нескольких возможных в зависимости от того, производит ли другой голубь такое же действие или нет. Когда «тот, кому подражают» клюет кнопку, находящуюся в определенном месте, «подражатель» клюет соответствующую ей кнопку. Когда тот, кому подражают, клюст кнопку в другом месте, подражатель поступает соответственно. Когда тот, кому подражают, передвигается в противоположный угол клетки, подражатель следует этому образцу. Такое подражательное поведение происходит только тогда, когда имело место специфическое дискриминативное подкрепление. Голуби не похожи на тех, кто «естественным образом» подражает друг другу. Тем не менее, необходимая для этого трехчастная контингенция часто встречается и в природе. Так, если голубь скребет область на земле, покрытую листьями, это создает предпосылки для того, чтобы другой голубь получил подкрепление при осуществлении того же поведения. Человеческое поведение не слишком далеко ушло от этого. Когда мы видим человека, заглядывающего в окно магазина, мы склонны заглянуть туда тоже – не из-за инстинкта подражания, но из-за того, что окна, в которые люди заглядывают, часто вознаграждают такое поведение. Подражательный репертуар среднего человека развит настолько хорошо, что его происхождение забывается, и он легко принимается за неотъемлемо присущую часть поведения.
Подражательные репертуары часто развиваются в относительно дискретные наборы реакций. При обучении танцам, набор более или менее стереотипных реакций приобретается при поведении, принцип которого заключается в повторении учеником каждого движения инструктора. Умелый танцор обладает широким подражательным репертуаром танцевальных движений. Когда этот репертуар находится в зачаточном состоянии и предрасполагает к ошибкам, подражание происходит плохо, и новичку очень трудно повторить сложное движение. В танцах, так же, как и в напевании мелодии, подражательные способности хорошего исполнителя кажутся необученному человеку без малого магическими. Хороший актер располагает подражательным репертуаром настроений, поз и выражений лица, который позволяет ему следовать указаниям режиссера или копировать поведение, замеченное в повседневной жизни. Попытки неумелого актера могут быть ужасающе неудачными, по причине отсутствия необходимого репертуара. Хотя подражательные реакции и приближаются к целостному полю, это состояние, вероятно, так никогда не достигается. Копирование стимула часто нс является точным, и «дискретность» репертуара, с помощью которого даже умелый подражатель воспроизводит чужое поведение, может быть очевидной.
Сходство стимула и реакции при подражании не имеет специальной функции. Мы с легкостью можем создать поведение, в котором «подражатель» будет делать строго противоположное тому, что делает «тот, кому подражают». Наш второй голубь может быть обусловлен клевать кнопку всегда в другой позиции. Что-то вроде этого наблюдается в бальных танцах, где поведение ученика и инструктора в рамках «подражательного» репертуара не совпадает друг с другом. В бальных танцах шаг назад, выполненный инструктором, подразумевает шаг вперед со стороны ученика. Такого рода инвертированное подражание может протекать столь же гладко, как и полностью скопированное поведение, что и показывает поведение хорошего «ведомого».
Другие неидентичные репертуары могут быть найдены в сфере спорта. Поведение игрока в теннис в значительной степени контролируется поведением его оппонента, но соответствующие друг другу комплексы реакций игроков не являются подражательными в обычном смысле. Тем не менее, трехчастные контингенции обнаруживают себя и здесь: незначительные приготовительные движения оппонента в сочетании с прогнозируемым будущим положением мяча представляют собой стимул, позволяющий выстроить защитное поведение. Хороший игрок в теннис становится чрезвычайно восприимчивым к такого рода стимуляции и поэтому может занимать правильные защитные позиции. Фехтование представляют собой весьма удачный пример интегрального поведения двух индивидов, при котором реакция со стороны одного из них составляет дискриминативный стимул для иной реакции со стороны другого. Такое поведение может быть объединено в единое целое в той же степени, что и поведение двух танцоров, выполняющих одни и те же движения в одно и то же время.
Такие видоизмененные «подражательные» репертуары не могут достигнуть состояния непрерывного поля, позволяющего автоматически формировать новые реакции. В определенной степени, искусные танцоры могут сымпровизировать танец, в котором кто-то выполняет последовательность движений, а другие се повторяют, так же и теннисный игрок в определенной степени автоматически формирует реакцию в ответ на новый маневр нападения, но соответствующие поля, обеспечивающие дублирование поведения на уровне абсолютного подражания, просто отсутствуют.

ВНИМАНИЕ

Контроль со стороны дискриминативных стимулов традиционно связывается со вниманием. Это понятие изменяет направление действия на противоположное, предлагая к рассмотрению следующую картину: не стимул контролирует поведение наблюдателя, а наблюдатель обращает внимание на стимул и, таким образом, контролирует его. Тем не менее, мы иногда признаем, что объект «захватывает или удерживает внимание» наблюдателя.
Обычно при этом мы имеем в виду лишь то, что наблюдатель продолжает смотреть на объект. Анимированный рекламный щит, к примеру, представляет собой опасность, если внимание автомобилиста будет удерживаться на нем слишком долго. В этом случае поведение автомобилиста, которое можно связать с вниманием, представляет собой лишь поведение наблюдения за рекламой, а не за обстановкой на дороге. Это поведение является результатом обусловливания, в частности, специального обусловливания дискриминативного операнта. Соответствующие переменные не всегда очевидны, но обычно их существование можно зафиксировать. Тог факт, что люди часто читают рекламные сообщения, вместо того, чтобы смотреть на дорогу, показывает, насколько эффективно обычно подкрепляется чтение – не только рекламы, но и рассказов, повестей, писем и прочего. Любые области письменного, печатного слова содержат мощные подкрепления, организованные тысячами и тысячами авторов. Все эти стимулы обычно имеют общие типографические характеристики, побуждающие прочесть новый материал. Некоторые подкрепления могут действовать непосредственно в процессе чтения, если отдельный материал «интересен». (В главе VI мы видели, что сказать «захватил интерес» – значит описать последствия оперантного подкрепления.)
Мы можем изучить эту связь в простом эксперименте. В нем мы обусловливаем голубя клевать кнопку, но только тогда, когда над ней мигает небольшая лампочка. У голубя возникает дискриминация, при которой он реагирует на кнопку только при мигании света, но не иначе. При этом мы замечаем, что голубь начинает следить за светом. Мы можем сказать, что голубь обращает на него внимание, или что он «завладел вниманием» голубя. Это поведение, конечно, легко объяснить в терминах условного подкрепления. Взгляд в направлении источника света периодически подкрепляется видом мигающего света. Это поведение аналогично поиску объекта (глава V).
Устойчивое направление взгляда не есть единственный возможный результат. Поведение ориентирования в темноте или в густом тумане служит примером поиска с ориентацией на поле зрения в целом. Поведение поиска в этом поле – или реагирование на каждую его часть в соответствии с некоторым алгоритмом поиска – поведение, наиболее часто подкрепляющееся открытием местоположения важных объектов; так оно становится сильным. Обычно мы можем обнаружить, что поведение ребенка, ищущего изменившую положение игрушку, обусловливается специфическим образом. Если некоторая последовательность поиска подкрепляется нахождением объектов чаще остальных, она становится стандартным поведением. Мы можем наблюдать это в эксперименте с голубем, организовывая несколько источников света, любой из которых может начать мерцать, становясь дискриминативным стимулом. Голубь начинает наблюдать за всеми точками со светом в более или менее случайном порядке. Это может объясняться как «поиск мерцающей точки», как в примере, что мы обсуждали в главе V. Если свет начинает мигать тогда, когда голубь смотрит куда-то еще, мерцание видимо на какой-то одной стороне зрительного поля. И далее поведение смотрения непосредственно на источник света подкрепляется оптимальным образом. Мы можем сказать, что свет «полностью захватывает внимание» птицы.
Однако, внимание – это больше, чем наблюдение за чем-то или поиск какого-то класса объектов, осуществляемый в некоторой последовательности. Как все знают, мы можем смотреть в центр страницы, при этом «уделяя внимание» тому, что находится по ее краям. Попытки объяснить это «особыми движениями глаз» потерпели неудачу; и в любом случае, ничего подобного не происходит при слежении за отдельными характеристиками звуковой последовательности. Так, прислушиваясь к фонографу, играющему симфонию, и пытаясь сосредоточиться на звуках кларнета, мы не можем наблюдать возникновения какой-то специальной ориентации ушей. Но если внимание не является формой поведения, это еще не значит, что оно выходит за его пределы. Внимание есть контролирующее отношение – отношение между реакцией и дискриминативным стимулом. Каждый раз, когда кто-то проявляет внимание, он находится под специальным контролем со стороны стимула. Мы замечаем это отношение быстрее, если рецепторы приобретают ясно определенную ориентацию, но это не является существенным признаком внимания. Организм уделяет внимание какому-то отдельному аспекту стимула, независимо от того, ориентированы ли его рецепторы в направлении стимула для того, чтобы получить наиболее ясное восприятие, если его поведение находится под преимущественным контролем этого аспекта. Когда мы описываем объект, находящийся на краю страницы, даже будучи уверенными, что мы на него не смотрим, или когда мы замечаем, что кларнет немного отстает от скрипок, нам не нужно демонстрировать какое бы то ни было пространственное соотношение между стимулом и реакцией. Достаточно указать на специальное контролирующее отношение, которое делает такие реакции возможными. Схожим образом, мы можем сказать, что голубь следит за источником света, даже не смотря непосредственно на него, если он каждый раз правильно выполняет дискриминативную реакцию, то есть ударяет клювом по кнопке, когда свет мигает, и не ударяет, когда он светит ровно. Возможно, голубь будет смотреть прямо на свет, потому что контингенция, ответственная за «внимание», будет подкреплять такое поведение, но он не обязан делать этого.
Когда мы говорим кому-то обратить особое внимание на что- либо в окружающей обстановке, наше указание само по себе становится дискриминативным стимулом, дополняющим уже упомянутый нами стимул, контролирующий поведение наблюдателя. Наблюдатель обусловлен смотреть или слушать определенный стимул, когда мы говорим ему «обратить на это внимание», потому что при этом условии его поведение подкрепляется. Люди обычно говорят «обрати внимание на того человека», когда тот, по-видимому, готовится сделать что-то интересное. Они обычно говорят «послушай, о чем беседуют эти люди», только тогда, когда их текущий разговор представляет интерес.
Точно так же, как мы можем уделять объекту внимание, не смотря на него, мы можем смотреть на объект, не обращая на него фактически никакого внимания. Эго не значит, что в этом случае мы должны смотреть на что-либо, прибегая к ухудшенной разновидности поведения, в которой глаза не используются должным образом. Критерий состоит в том, оказывает ли стимул какое-либо влияние на наше поведение. Когда мы смотрим на кого-то, не замечая его, или слушаем речь, не вслушиваясь в ее смысл, либо читаем книгу, не запоминая ничего из прочитанного, мы просто не осуществляем некоторую часть поведения, обычно находящуюся под контролем подобных стимулов.

ВРЕМЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ СТИМУЛОМ, РЕАКЦИЕЙ И ПОДКРЕПЛЕНИЕМ

Окружающая среда устроена так, что определенные вещи обычно п происходят совместно. Организм устроен так, что его поведение изменяется про соприкосновении со средой. Здесь можно выделить три основных случая. (1) Некоторые события – такие как цвет и вкус зрелого фрукта – имеют тенденцию сочетаться. Сопутствующим влиянием на поведение является респондентное обусловливание. (2) Некоторая активность организма вызывает некоторые изменения среды. Сопутствующим влиянием на поведение является оперантное обусловливание. (3) Некоторые события создает предпосылки для того, чтобы определенные действия определенным образом воздействовали на среду. Здесь сопутствующим влиянием на поведение является дискриминация операнта. В результате этих процессов, организм, оказывающийся в новых условиях, со временем начинает действовать эффективно. Такой результат нс может быть полностью обеспечен врожденными механизмами, поскольку среда не сохраняет достаточное постоянство от поколения к поколению.
Также для нормальной среды характерно то, что события сопутствуют друг другу в рамках определенных временных отношений. Стимул может предшествовать другому стимулу с определенным интервалом, как, например, молния предшествует грому. Реакция может произвести последствие только после определенного интервала времени, как это, например, происходит при приеме алкоголя, когда соответствующие эффекты возникают спустя некоторое время. Реакция может достичь результата, когда она происходит спустя некоторое время после появления дискриминативного стимула, например, мяч может быть отбит только после его появления в зоне досягаемости и до того, как он ее покинет.
Первые два из рассмотренных выше случаев не создают особых проблем. Эффект временного интервала между двумя стимулами при респондентном обусловливании может быть легко установлен. Если мы предоставляем организму еду через десять секунд после экспозиции нейтрального стимула, процесс обусловливания по большей части следует привычному пути: собака начинает выделять слюну в ответ на прежде нейтральный стимул. Однако, в конце концов, здесь устанавливается дискриминация по времени. Собака выделяет слюну не сразу при появлении условного стимула, но только при прошествии интервала, который постепенно приближается к тому интервалу, в течение которого обычно появляется безусловный стимул. Мы можем объяснить этот результат, просто определив обусловленный стимул как некоторое событие плюс прохождение определенного количества времени. Введение временного интервала между реакцией и подкреплением в оперантном обусловливании также не представляет здесь большого интереса. Эффективность подкрепления снижается, но в других отношениях поведение не претерпевает значительных изменений.
Тем не менее, когда временные характеристики добавляются к трехчастной контингенции дискриминативного операнта, возникают особые эффекты. Иногда реакция подкрепляется, только если она произведена как можно быстрее после появления соответствующего стимула. Контингснция такого рода ответственна за скорость, с которой многие люди стремятся ответить на телефонный вызов. Поднимание трубки и слово «Алло» подкрепляются только тогда, когда реакция произведена достаточно быстро. Бегун реагирует на выстрел сигнального пистолета схожим образом и по схожей причине. В типичном эксперименте на «время реакции» испытуемый инструктируется убирать палец с кнопки, как только зажжется свет или прозвучит звуковой сигнал; результатом при этом становится поведение, совершаемое по принципу «как можно быстрее». Хотя инструкции, данные испытуемому при этом эксперименте или бегуну перед стартом соревнования, сложны, воздействие на поведение обеспечивается простой трехчастной контингенцией с добавленной временной спецификацией. Такая же контингенция может заставить голубя производить клевательное движение «как можно быстрее». Время реакции голубя будет приблизительно таким же, как у человека.
Реакция также может подкрепляться, только будучи отсроченной на определенное время после предъявления стимула. Так, голубь может подкрепляться клевать кнопку, если он при этом ждет, скажем, шесть секунд после ее появления. Многие социальные и коммерческие подкрепления имеют такую природу, например, когда общий выигрыш уменьшается, если кто-то отвечает слишком быстро, или слишком быстро соглашается на предложение, или когда оптимальное подкрепление следует только после «должного размышления». Под контролем контингенций такого рода максимальная вероятность реакции обычно возникает незадолго до истечения требуемого интервала.
Характерный эффект отсрочки часто связывается с такими понятиями, как «ожидание» или «предвосхищение». Предположим, что регулярно приходящий гость имеет обыкновение угощать ребенка конфетой через несколько минут после своего прибытия. Как мы можем описать поведение ребенка, «предвосхищающего» угощение? Прежде всего, мы можем заметить, что прибытие гостя служит условным стимулом, и, возможно, рот ребенка будет наполняться слюной. Если время, что проходит между приходом гостя и угощением конфетой, каждый раз является примерно одним и тем же, может развиться временная дискриминация, благодаря которой обусловленная реакция не будет происходить, пока это время почти не истечет. Если некоторые действия гостя обычно предшествуют угощению конфетой, любые его действия будут подкреплением. Вследствие этого, ребенок будет «направлять свое внимание» на гостя, в том смысле, что мы недавно указали. Он будет пристально наблюдать за ним. Если какие-то вербальные стимулы особенно тесно связаны с конфетой, он также будет слушать все, что говорит гость, поскольку слушание подкреплялось этими стимулами. Любое поведение со стороны ребенка, повышающее вероятность получения конфеты, также получит подкрепление и станет сильным. Ребенок может стараться быть на виду, например, «рисуясь» перед гостем. По этой же причине он может напоминать гостю прошлых подарках и тем самым давать ему «намек» (глава XV).
Значительная часть поведения ребенка будет эмоциональной. Это легче увидеть, когда «предвосхищаемый» стимул является аверсивным. Как мы увидим в главе XI, эмоциональное состояние в этом случае можно назвать «тревогой». Когда ожидаемый стимул подкрепляет положительно, происходит общая перемена в поведении ребенка, в сторону большего волнения и чувствительности. Это в некоторой степени соответствует усиливающим аспектам «счастья» и «радости». (Как мы увидим в десятой Главе X, эти термины должны быть использованы с осторожностью.)
В «предвосхищении» также присутствует другая составляющая. Поведение бегуна в ответ на слова «На старт, внимание…» демонстрирует следующие эффекты: (1) условные рефлексы, затрагивающие пульс, дыхание, потоотделение и т.д., (2) специальное контролирующее отношение к голосу стартёра, то, которое мы называем «пристальным вниманием», и (3) эмоциональные перемены, которым, если забег предполагается особенно тяжелым, будет больше соответствовать тревога, нежели радость. В дополнение к этому, бегун напрягает свои мышцы и принимает позу, делающую его реакцию на слово «Марш!» максимально эффективной. Такое поведение, иногда называемое «подготовительным комплексом», подкрепляется увеличенной скоростью последующей реакции. Оно может быть ничем иным, кроме как частичным исполнением реакции на слово «Марш», что иногда бывает заметно по фальстарту, или оно может включать в себя любую другую форму поведения, подкрепляемую всеми выгодами успешного старта, – например, пребывание в неподвижности, а не раскачивание на ногах взад и вперед

Нет комментариев