Демонстрации Дж.Зейг: Семинар с М. Эриксоном

Из книги Дж. Зейга “Семинар с М. Эриксоном”

Комментарий к индукции с Салли и Розой

Это приложение является записью нашего с Эриксоном обсуждения индукции, которую он провел во вторник с Салли и Розой. Мы про­сматривали сеанс в видеозаписи и часто останавливали запись, что­бы обсудить отдельные аспекты работы Эриксона.

Обсуждение заняло два дня: 30 января и 3 февраля 1980 года. Сам сеанс состоялся шестью месяцами раньше.

Для тех, кто интересуется гипнозом, это обсуждение послужит по­лезным упражнением при анализе остальных приведенных в книге индукций и поможет определить индукционную методику Эриксона. Читатель также может сравнить свои заключения с теми, что опре­делились в ходе обсуждения, приведенного в этом приложении. Как я уже говорил во вступительной части, внимательный наблюдатель может уловить больше половины тех тонких приемов, к которым прибегал Эриксон в работе с Салли и Розой.

Зейг: Вторник, второй день с начала работы семинара, в первый день Салли не присутствовала. Занятия идут уже 15 минут, когда она входит в гостиную со стороны кабинета. Ты рассказываешь о случае энуреза, когда больная подари­ла тебе сделанного из ниток пурпурного осьминога. Салли входит в опоздани­ем, и ты тут же используешь ее в качестве объекта для индукции. Индукция прошла прекрасно. Великолепный пример.

Эриксон: Что вы там прячетесь? (Э. поворачивается и обращается к Салли.)

Салли: Я боялась вас прерывать. Нет ли свободного местечка?

Эриксон: Я могу прерваться и продолжить в любом месте, так что входите и садитесь.

Салли: Там есть где сесть?

Эриксон: Подвинь-ка вон тот стул. (Говорит Розе, которая сидит в зеленом кресле.) А сюда можно поставить еще один. (Указывает рядом с собой по левую сторону.) Подайте ей стул. (Один из муж­чин устанавливает складной стул слева от Э. Салли садится рядом с Э. и кладет ногу на ногу.)

Эриксон: Не стоит сидеть нога на ногу.

Салли: (Выпрямляет ноги и смеется.) Подозревала, что вы так от­реагируете.

Эриксон: Есть такая считалка: “Диллар, доллар, в десять школа”. Наши иностранные друзья могут ее не знать, но вы-то знаете, верно?

Салли: Нет .

Эриксон: А ты понял значение слов “Диллар, доллар”?

Зейг: О, да. Просто здорово. “Диллар, доллар, в десять школа. Нету дыма без огня: опоздал ты на полдня”.

Эриксон: Угу. Это воскрешает детские воспоминания.

Зейг: Восхитительный прием. Ты сразу решил, что проведешь с ней индукцию.

Эриксон: Угу.

Зейг: Ты решил наказать ее за опоздание?

Эриксон: Нет, я просто вызвал у нее чувство смущения.

Эриксон: А когда она села рядом со мной, вернул ее к счастливым детским вос­поминаниям.

Зейг: Да, ты усадил ее рядом.

Эриксон: Угу, ведь каждый школьник всегда хочет сесть поближе к учителю, разве не так? (Э. смеется.)

Зейг: В ее характере обращают на себя внимание четыре черты, и ты велико­лепно использовал все. Во-первых, у нее масса противоречий. Например, она не любит, чтобы ее замечали и в то же время опаздывает и тем самым привле­кает общее внимание. Вторая черта: она, скорее, принадлежит к тем, кто лю­бит верховодить. Третья черта: она считает себя очень точной и непогреши­мой. Поэтому она уклончива в своих ответах. Это проявляется очень своеоб­разно. Ты это сразу заметил. И четвертая черта: она упряма. Войдя, она наме­ревается укрыться в конце комнаты за спинами, но ты заставляешь ее сесть впереди. Затем она закидывает ногу на ногу, а ты говоришь: “Не стоит сидеть нога на ногу”. Она смеется и распрямляет ноги со словами: “Подозревала, что вы так отреагируете”. Вот еще одно проявление ее противоречивости, она не хочет, чтобы ею “командовали” на словах, но ее тело и все поведение указыва­ют на склонность к взаимопониманию.

Эриксон: Она ответила: “Подозревала, что вы так отреагируете”. Это идет из­нутри.

Зейг: Не совсем понял.

Эриксон: Она распрямляет ноги. Это ее внешняя реакция. Но когда она ком­ментирует свое действие, это внутренняя реакция. Комментарий на внутрен­ний рисунок поведения.

Зейг: Значит, она уже внутренне ориентирована и комментирует свое внут­реннее поведение. Понятно.

Эриксон: Она выразила свое личное ожидание.

Зейг: (Смеется.) Что ты пройдешься насчет ее скрещенных ног?

Эриксон: Угу.

Эриксон: (Недоверчиво.) Как, вы никогда не распевали: “Диллар, доллар, в десять школа?”

Салли: Я и продолжения не знаю.

Эриксон: Честно говоря, я тоже не знаю.

(Салли смеется.)

Зейг: Но это неправда. Ты знал продолжение.

Эриксон: Угу.

Зейг: Ты хотел, чтобы твой намек на ее опоздание был воспринят бессозна­тельно?

Эриксон: Я с ней быстро согласился.

Зейг: И тем самым установил с ней некую общность?

Эриксон: Угу.

Эриксон: Вам удобно?

Салли: Не совсем. Я пришла уже к середине занятий и мне… я как-то…

Эриксон: Вы у меня раньше не бывали?

Салли: М-м-м… Да, я вас однажды видела прошлым летом. Я была с группой.

Эриксон: А в трансе были?

Салли: Предполагаю, что да. (Кивает головой.)

Эриксон: Вы не помните?

Салли: Предполагаю, да. (Кивает головой.)

Эриксон: Только предположение?

Салли: Угу.

Эриксон: Предположение не есть действительность.

Салли: Почти то же самое.

Эриксон (скептически): Предположение — это действительность?

Салли: Иногда.

Эриксон: Иногда. Так ваше предположение, что вы были в трансе, — действительность или предположение? (Салли смеется и слегка откашливается. Она, похоже, смущена и ей неловко.)

Эриксон: В ней идет внутренняя борьба.

Зейг: Да. Ты ее спросил, приходилось ли ей раньше бывать в трансе. На сло­весном уровне она отвечает: “Предполагаю, что да”, а на несловесном, кивает головой, выражая согласие.

Эриксон: Это внутренняя реакция. Я приведу тебе один выразительный при­мер.

Когда я работал в психиатрическом отделении, мне сказали, что поступили двое больных с нарушениями психики. Сам я еще к ним не заходил. Поэтому, когда пришли мои студенты-практиканты, я предложил им вместе со мной пройти в палаты, где разместили больных. На мне был белый халат, а трость, которой я пользовался при ходьбе, я держал так, чтобы она не бросалась в гла­за. Приоткрыв дверь, я заглянул в первую палату. Пациент поднял голову, по­смотрел на меня и произнес: “На вас белый халат. Белый дом находится в Ва­шингтоне. Мехико столица Мексики”. И ты это знаешь, и я это знаю, это из­вестно каждому встречному-поперечному. Это была внешняя реакция.

А другая пациентка произнесла: “Вы в белом халате. Криппл Крик находится в Колорадо”. (Мою трость она не видела.) “Вчера я видела на дороге змею”. А это уже внутренняя реакция. Мне пришлось потрудиться два дня, чтобы по­нять, в чем дело. Вместе с братом пациентки мы сходили на то место, где ос­тался след змеи на дороге. Брат показал мне его.

Перед самой болезнью пациентка читала книгу об истории местечка Криппл Крик в Колорадо. Я достал книгу и стал ее читать. Речь шла о шахтерском по­селке. В книге подчеркивалось, что сколько шахтеры ни трудились, им не уда­валось скопить приличных денег, потому что они все спускали в игорном за­ведении. Зато китайцы, владельцы прачечных, работали до изнеможения, но сколачивали состояния.

В тот день, когда я заглянул к больной, халат я носил уже второй день. Вот от­куда проблема стирки. Это внутренняя реакция.

И все-таки, что же означал след змеи на дороге? Стал читать книгу дальше и выяснил, что дорога к поселку извивалась, как след змеи. Все это идет из нутри.

Работая с пациентами, я все время использую и внутреннее, и внешнее.

Зейг: Ты хочешь сказать, что фокусируешь их попеременно то на внешнем, то на внутреннем?

Эриксон: Не обязательно попеременно. Время от времени я меняю последова­тельность.

Зейг: А это нарушает модель их сознания?

Эриксон: Да. И начинает формироваться новая модель.

Зейг: Давай-ка снова вернемся к началу. Ты спрашиваешь, была ли она раньше в трансе. Задав этот вопрос, ты побуждаешь ее к внутренней ассоциации. Она вспоминает тот раз, когда она уже здесь была, и отвечает: “Предполагаю, да” и кивает головой. Тут ты ее подлавливаешь на уклончивости ответа. На словесном уровне она отвечает: “Предполагаю, да” и снова кивает головой. А далее ты обыгрываешь слова “предположение” и “действительность”.

Она не хочет связывать себя на словесном уровне, не позволяет учить себя. Словесно она не разрешает одержать над собой верх. Но она более податлива на несловесном уровне.

Эриксон: О, да. Смотри. (Э. берет со стола подставку для графина с водой и держит мгновение у груди, затем кладет ее на край стола.) Полагаю, ты скажешь, что я поставил ее на место.

Зейг: Полагаю, что это так. (Смеется.)

Эриксон: Видишь, я не связываю себя конкретным утверждением, но я связал себя действием.

Зейг: Да.

Эриксон: То же самое сделала и она.

Зейг: Да. Затем она вынуждена внутренне связать значение слов “предположе­ние” и “действительность”.

Эриксон: Она избегает прямого ответа, давая собеседнику понять, что для нее это равнозначные слова.

Зейг: Да. Ты заметил, как она последовательна в своей уклончивости?

Эриксон: Угу.

Салли: Разве это важно? (Студенты смеются.)

Эриксон: Это другой вопрос. А я спросил: ваше предположение — это предположение или действительность?

Салли: Скорее всего, и то и другое.

Эриксон: Но ведь предположение может быть как реальным, так и нереальным, стало быть, в вашем предположении соединены и ре­альное и нереальное?

Салли: Нет . У меня соединены предположение и реальность. (Упря­мо тряхнув головой, С. замирает.)

Эриксон: Вы хотите сказать, что ваше предположение может быть реальностью, а может — нет? И в то же время оно реально? Так какое же оно? (Салли смеется.)

Салли: Теперь я уже не знаю.

Эриксон: Стоило ли так долго упираться, чтобы признаться в этом? (Салли смеется.)

Зейг: Вот ее первое определенное утверждение. После этого ты слегка осла­бил напряжение.

Эриксон: Она склонила голову.

Зейг: Да, она склонила голову. Ты использовал конфузионный прием, чтобы усугубить ее неловкое положение.

Эриксон: Ей надо было как-то выйти из этого положения.

Зейг: Определенный ответ был единственным выходом из предложенной тобой ситуации. Своим ответом она вынуждена была связать себя на словесном уровне.

Эриксон: Причем, проявив покорность.

Зейг: Стало быть, проиграв.

Зейг: Угу.

Салли: Сама не понимаю.

Эриксон: Вам удобно?

Салли: О, да, я вполне освоилась. (Говорит тихо.) Надеюсь, своим вторжением я не очень помешала присутствующим.

Эриксон: Может, вы стесняетесь?

Салли: М-м-м… Мне было бы уютнее сидеть где-нибудь подаль­ше, но…

Эриксон: Чтобы вас не было видно?

Салли: Не было видно? Да, пожалуй.

Зейг: Вот она говорит: “Надеюсь, я не очень помешала своим вторжением”. Она второй раз выражает надежду, что не помешала своим опозданием. А меж­ду прочим, на следующий день, в среду, она опять опоздала. Очень упрямая.

Эриксон: Она оправдывается.

Зейг: Да, понимаю. Опоздав во второй раз, она оправдывается за первое опоз­дание.

Эриксон: Угу.

Зейг: И опять она выражает надежду, что никому не помешала тем, что пре­рвала занятия. И продолжает упорно мешать людям своими опозданиями. Вот еще одно противоречие.

В ней проявляется еще ряд противоречий. Вот, пожалуйста: Салли говорит очень тихо, вроде бы не желая привлекать к себе внимания, а с другой сторо­ны, все время опаздывает, привлекая общее внимание. Противоречие очевид­но и в ее манере одеваться. На ней весьма смелый открытй топ, но сверху на­брошен легкий блузон.

Есть еще одно противоречие, которое я отметил и хотел бы знать твое мнение о нем. Тебе не кажется, что в ней столкнулись взрослая девушка и маленькая девочка?

Эриксон: “Диллар, доллар” вернул ее в детство.

Зейг: Ты подтолкнул ее к внутренней ассоциации относительно необходимос­ти взросления. Хорошо.

Эриксон: Где любят сидеть маленькие дети? В конце комнаты.

Зейг: В ней преобладают черты маленькой девочки.

Эриксон: Она сама их подчеркивает.

Эриксон: Что же это за желание?

Салли: Быть неприметной.

Эриксон: Так, значит, вы не любите, когда на вас обращают вни­мание?

Салли: Ой, совсем вы меня запутали. (Смеется, видно, как она сму­щена. Она слегка откашливается, прикрывая рот левой рукой.) Это не так… не совсем… нет… хм…

Эриксон: Что значит “неприметный”?

Зейг: То, что не замечаешь.

Эриксон: А еще что?

Зейг: Не знаю.

Эриксон: У меня на столе есть кое-что привлекающее глаз.

Зейг: Да, то, что выделяется среди других предметов.

Эриксон: Назови их.

Зейг: А, я обратил внимание на вырезанную из дерева птичку и на фигурку. (На столе стоит небольшая скульптура с лицом, похожим на Эриксона, в пурпурном одеянии.)

Эриксон: Вот абсолютно неприметный карандаш. Тоже лежит на виду. (Указы­вает на один из нескольких лежащих на столе карандашей.) Но он малень­кий.

Зейг: Быть маленьким значит быть неприметным.

Эриксон: Большая вещь всегда приметна. Когда Салли своим опозданием пре­рвала занятия, после упоминания о “дилларе, долларе”, она сразу почувство­вала себя маленькой. Это когда она во второй раз извинялась.

Зейг: Верно.

Эриксон: Вот мы опять вернулись к “диллару, доллару”, от которого она сразу стала школьницей, а значит, маленькой. На следующий день она является и сходу начинает играть роль “малышки”.

Эриксон: Вам не нравится то, что я сейчас с вами делаю?

Салли: М-м-м… Нет. Скорее, у меня смешанное чувство. Я польще­на вниманием и мне интересно то, что вы говорите.

Эриксон (перебивая): А сами думаете, когда же, черт побери, он от меня отвяжется. (Общий смех.)

Салли: Хм, смешанное чувство. (Подтверждает свои слова кивком головы.) Если бы я не прервала занятия, а мы просто беседовали с вами — это одно дело, а…

Эриксон: Когда, разговаривая с маленьким ребенком, человек говорит “черт побери”, он подчеркивает, что он взрослый, а ребенок маленький.

Зейг: Понимаю, очень удачный ход. Ведь за этим вскорости следует формаль­ная индукция, и ты вызываешь у Салли ассоциации, связаные с достигнутой регрессией. Ты строишь индукцию на ее представлении о себе как о маленькой девочке, еще только думающей о том, когда она станет взрослой. Поэтому все идет очень гладко.

Эриксон: Вам, значит, неловко перед остальными?

Салли: Да, пожалуй, я…

Эриксон: Хм-м-м.

Салли: …У них занятия … а я пришла и отняла столько времени.

Зейг: Вот она в третий раз упоминает, что помешала. В твоем “Хм-м-м” про­звучал вызов, словно ты поставил под сомнение ее внимание к интересам дру­гих людей.

Эриксон: Угу.

Эриксон (уставившись перед собой в пол): Давайте твердо запом­ним, что психотерапевт должен создать для своего пациента та­кую обстановку, чтобы ему было спокойно и удобно.

Зейг: Здесь ты впервые отвлекся от нее, переведя свой взгляд на пол. Ты упот­ребил слова “спокойно” и “удобно”, чтобы у нее возникла ассоциация с чув­ством покоя и удобства.

Эриксон: Угу. Причем это было произнесено неоспоримым тоном.

Зейг: Спорить с этим просто невозможно.

Эриксон: Я не пожалел усилий, чтобы Салли почувствовала себя не в своей тарелке и смутилась, оказавшись в центре внимания, а это (обращаясь к группе) вряд ли служит установлению добрых, способствующих излечению отношений, не так ли? (Э. смотрит на С., берет кисть ее правой руки и медленно поднимает.) Закрой гла­за. (Она смотрит на него, улыбается, затем смотрит вниз на свою руку и закрывает глаза.)

Зейг: Ты переключился на другую тему, и она перестала быть центром внима­ния. Она отключилась, потому что ты с ней непосредственно больше не разго­варивал. Это был поворот вовнутрь.

Эриксон: Покой и удобство.

Зейг: Да, ты произнес “спокойно и удобно”.

Эриксон: Итак, прежняя модель сознания была разрушена, за этим последовали покой и удобство, так как они направлены вовнутрь. Теперь я мог отделиться от нее. Но что же она собиралась делать с покоем и удобством? Пребывать в них и далее.

Эриксон: Так и сиди с закрытыми глазами. (Э. отводит пальцы от ее правой руки, и она повисает в воздухе.) Входи в глубокий транс. (Э. снова берет ее за запястье. Рука слегка опустилась. Э. Медлен­но пригибает ее вниз. Он говорит неторопливым и размеренным го­лосом.)

Зейг: Так, рука у нее осталась поднятой. Но, похоже, тебе показалось, что рука у нее опускается. Поэтому ты проявил власть и опустил ее руку, еще раз под­черкнув свой контроль над ситуацией.

Эриксон: Да. Но я опускал ее руку точно таким же движением, как и поднимал ее. (Э. показывает, поднимая руку З.) В движении моей руки неуверенность.

Зейг: Для того, чтобы она снова ушла в себя и сосредоточилась…

Эриксон: На внутренней стороне.

Эриксон: Тебе очень удобно и очень спокойно, и ты наслаждаешься чувством покоя… такого покоя, что забываешь обо, всем, кроме этого чудесного состояния покоя.

Эриксон: Забываешь обо всем, кроме покоя.

Зейг: Да, она вошла в комнату, и ты заставил ее чувствовать себя очень не­удобно. Ты нагнетал напряженность. А потом начал подбрасывать мысли о по­кое. Чтобы затем, уже напрямую, вернуться к мысли о покое, сняв тем самым напряжение.

Здесь ты начинаешь делать еще одну вещь. Ты от нее отстраняешься в прямом, физическом смысле. И тут же, вскоре, очень близко наклоняешься к ней, так что ей должно быть немного не по себе. Смотри, как близко ты к ней склонил­ся. Однако, благодаря гипнотическому внушению, тело ее спокойно, расслаб­лено. Ты ее чуть ли не касаешься, но, несмотря на это, она чувствует себя ком­фортно.

Эриксон: Это тоже внутренняя реакция.

Зейг: Когда ты приближаешься, вначале в ней чувствуется некоторая напря­женность, но ее тело расслабляется, как только она входит в транс. Ты все это проделал, чтобы избавить ее от нормальной внутренней реакции на ощущение дискомфорта?

Эриксон: Нет. В этом месте, наклонившись к ней, я изменил интонацию голоса и тем самым переключил ее внимание на мой голос.

Зейг: Из-за ее внутренней реакции?

Эриксон: Да. Для того, чтобы, независимо от моей позы, она уходила все глуб­же и глубже в транс и все дальше и дальше от меня, в то же время оставаясь рядом со мною.

Зейг: Ты хочешь сказать, все дальше от тебя, чтобы избавиться от чувства дис­комфорта, вызванного твоей близостью?

Эриксон: Нет. Чем глубже транс, тем она дальше от меня. От внешней реально­сти. Поэтому я склонился к ней как можно ближе, чтобы, уходя от реальности, она оставалась рядом со мной.

Зейг: Теперь понимаю. Я думал, что твои действия связаны с ее реакцией на ощущение дискомфорта, вызванного чрезмерной близостью другого человека. Твоя близость могла вызвать дисфомфорт, но ты стал внушать ей ощущение покоя. Тем самым она осталась в непосредственной близости к другому чело­веку, но ее тело было спокойно и расслаблено.

Эриксон: Но я хотел, чтобы она отдалилась от остальных.

Зейг: Понятно. Но чтобы она осталась рядом с тобой.

Эриксон: Еще немного, и тебе покажется, что твой разум отделя­ется от тела и плывет в пространстве — возвращается в про­шлое. (Пауза.)

Эриксон: Я вывел ее из действительности и перенес назад во времени. Зейг: Да.

Эриксон: Это уже не 1979-й и даже не 78 год. Вот остается позади 1975-й. (Эриксон близко наклоняется к Салли), и 1970-й улетает прочь, время откатывается вспять.

Эриксон: “Остается позади 1975-й”.

Зейг: На этих словах ты сделал ударение и еще ближе придвинулся к ней.

Эриксон: Да.

Зейг: Еще раз закрепляя ее связь с тобой, независимо от того, где она находит­ся во времени и пространстве.

Эриксон: Эта связь у нее ассоциируется с моим голосом.

Зейг: Сначала своей считалкой ты “имплантировал” в ней ощущение малень­кой девочки. С помощью различных гипнотических коммуникационных при­емов ты еще и еще раз укреплял в ней осознание себя маленькой девочкой.

Затем, на основании достигнутого, ты приступаешь к индукции. Ты медленно, но с постепенным нарастанием, оживляешь в ней маленькую девочку.

Эриксон: Вот сейчас будет 1960-й, а вот и 1955-й… и, наконец, ты узнаешь 1953 год… И ты понимаешь, что ты маленькая девочка.

Эриксон: Годы идут по убывающей: 1960-й, 1955-й, 1953-й. (Э. показывает, как с каждым названным годом его голова опускается все ниже.)

Зейг: Ты и сам словно отходишь назад с каждым названным годом.

Эриксон: Обрати внимание, звук голоса тоже словно переместился в простран­стве.

Зейг: Это незначительное изменение в голосе вызывает у нее дополнительные ассоциации и реакции.

Эриксон: Где для человека естественно помещать будущее? Впереди за гори­зонтом жизни, в небесах.

Зейг: Понимаю. Тогда прошлое где-то внизу и позади.

Эриксон: Это общепринятое представление. Неосознанное представление. Впе­ред и вверх для будущего. Назад и вниз для прошлого.

Эриксон: Как хорошо быть маленькой.

Зейг: Вот что надо здесь добавить. Ты ей говоришь: “Ты понимаешь, что ты ма­ленькая девочка. Как хорошо быть маленькой”. Она могла истолковать твои слова двояко. На внутреннем уровне она могла подумать: “Видимо, во мне проявилось что-то от маленькой девочки, что, в принципе, мне присуще в жиз­ни?” Другая ассоциация с восприятием себя как маленькой девочки могла воз­никнуть в связи с внушаемой тобой последовательностью во времени, которая идет по убывающей.

Эриксон: Это я говорю о времени, а у нее нет времени, чтобы думать о вещах, вроде “Как я выгляжу в жизни?” Я веду ее во времени.

Эриксон: Возможно, ты думаешь о предстоящем дне рождения, или о том, как едешь в гости к бабушке… или идешь в школу.

Эриксон: “Идешь” — это очень сильное слово. Не столь важна цель, как чув­ство, ощущение ходьбы, именно оно делает цель реальной.

Зейг: И еще, ты начинаешь употреблять слово “возможно”. “Возможно, ты ду­маешь о предстоящем дне рождения”. Салли из тех, кто берет инициативу в свои руки, а ты ей предлагаешь такую возможность.

Эриксон: Она тут же перехватывает инициативу.

Зейг: Однако в рамках предложенного тобой гипнотического рисунка.

Эриксон: Да, в предложенных ей рамках. Но она не в состоянии проанализиро­вать этот рисунок.

Зейг: Не позволяет быстрота событий.

Эриксон: Может, как раз сейчас ты сидишь в классе и смотришь на учительницу.

Эриксон: “Может, как раз сейчас ты сидишь в классе”. “Сейчас” это настоя­щее, и я произношу слово нараспев. Растянутое настоящее. Произнесенное протяжно, слово “сейчас” дает время подумать о многом, но не дольше, чем длится слово “сейчас”.

Зейг: Значит, она возвращается в прошлое, а прошлое становится настоящим.

Эриксон: Да. Растянутым настоящим. Это длительное настоящее. Мы думаем о сегодняшнем дне как о настоящем, но оно длится весь день. Вам не приходит в голову думать о какой-то части текущего дня как о прошлом. Вот я и придаю “настоящему” характер длительности, произнося слово “сейчас” протяжно — “сей-ча-а-ас… ”

Зейг: То есть, придавая ему протяженность во времени. Здесь есть один очень забавный момент. Когда я выступаю, представляя тебя и твои методы индук­ции, я всего лишь предупреждаю присутствующих, что даже самые вниматель­ные и наблюдательные не смогут уловить около половины того, что будет пе­ред ними происходить. И вот перед тобой сидит тот, кто не уловил почти всю вторую половину.

Эриксон: А может, играешь в школьном дворе, а может, у тебя ка­никулы. (Э. откидывается на спинку кресла.) Ты хорошо проводишь время.

Зейг: Сказано вполне определенно. “Ты хорошо проводишь время”.

Эриксон: Что означает “хорошо проводить время”?

Зейг: Она хорошо проводит время в прошлом, которое воспринимается ею как “сейчас”.

Эриксон: “Хорошо проводить время” не определяет время. Можно играть в под­кидного дурака, прыгать через веревочку, качаться на качелях, в любом случае это будет хорошее времяпровождение “сей-ча-а-ас”.

Зейг: Выбирать занятие предстоит ей.

Эриксон: Да, но в пределах “сейчас”.

Зейг: То есть, в пределах гипноза.

Эриксон: Да, и школьных лет.

Эриксон: Порадуйся тому, что ты маленькая девочка, которой еще только предстоит стать взрослой. (Э. близко наклоняется к Сал­ли.) Может, ты хочешь узнать, кем ты станешь, когда будешь взрослая. Вероятно, тебе захочется узнать, чем ты будешь зани­маться, когда станешь девушкой. Мне интересно, захочется ли тебе учиться в высшей школе. Подумай и ты об этом.

Эриксон: “Когда ты станешь девушкой”. (Э. говорит оживленным голосом.)

Зейг: Ты дополнительно подчеркиваешь голосом, что она пока еще “внизу” и только заглядывает “вверх”, в будущее. Ты придаешь своему голосу мелодику, какой обычно пользуются, разговаривая с маленькими детьми. Таким образом, интонационно ты усиливаешь эффект внушения.

Эриксон: Да.

Зейг: Притом, ты устанавливаешь некое родство: “Мне интересно, захочется ли тебе учиться в высшей школе. Подумай и ты об этом”.

Эриксон: Мой голос повсюду будет следовать за тобой и превра­тится в голоса твоих родителей, учителей, подруг, в голоса ветра и дождя.

Зейг: Это блестящая находка! “Превратится в голоса твоих родителей, учите­лей, подруг, в голоса ветра и дождя”. Это так доверительно и охватывает все, включает многочисленные вероятности и взрослеющих, и взрослых, Супер-Эго, подруг, Эго, всех, кто значим в жизни маленькой девочки. И, наконец, ве­тер и дождь, т.е. Ид, отождествление с первозданными эмоциями.

Эриксон: Весьма исчерпывающее толкование. Только вот чего ты обо мне не знаешь, Джефф. Мой отец был крайне беден. Я очень быстро научился читать, а моей книгой для чтения стал полный толковый словарь. Я мог читать его ча­сами. Когда я учился в выпускном классе, мы все проходили тест на интеллек­туальное развитие, так мой словарный запас потряс всех преподавателей.

Однажды в Монтане мне довелось оказаться в гостях у одного доктора. Заме­тив один предмет, я взял его в руки и стал с любопытством разглядывать. “Ты знаешь, что это такое?” спросил хозяин. “Да, — ответил я, бивень нарва­ла”. “Господи, откуда ты знаешь? — удивился доктор. — У меня эта вещь еще от деда, и до сих пор никто не смог угадать, что это такое”.

Рисунок нарвала и его бивня я видел в словаре. К концу третьего класса я от корки до корки прочел полный толковый словарь и приобрел неимоверный за­пас слов и их подробных значений.

Зейг: Замечательно. Итак, в своем последнем обращении к ней ты упоминаешь, если прибегнуть к психоаналитической терминологии, функции Супер-Эго родителей и учителей, Ид ветер и дождь, причем соблюдая естественную последовательность. Ты движешься сверху вниз с определенной всеохватыва­ющей целью. Но ты достиг даже большего эффекта, чем охват всех и вся. Мне приходилось слышать твою фразу относительно того, что твой голос может из­меняться, но добавления насчет ветра и дождя я ни разу не слышал.

Эриксон: Я часто это говорю. Что тебе в детстве напоминал ветер?

Зейг: Даже не знаю. Свист.

Эриксон (медленно и размеренно стучит по столу.): Тут сразу понятно, что это стук по столу. Ветер тоже издает звук, но откуда он, не видно. Удивитель­ная вещь звук ветра.

Зейг: Он здесь и в то же время его как бы нет здесь.

Эриксон: Он здесь, но он прилетает из “ниоткуда”, но он здесь.

Зейг: Значит, у нее могла возникнуть подобная ассоциация в отношении твое­го голоса.

Эриксон: Да. А капли дождя. Слышно, как они падают на листья дерева, под ко­торым ты стоишь. Звук дождя исходит от кроны дерева, от крыши, отовсюду. И ты умеешь определять разницу в звуке капель, потому что в детстве все это ужасно занимательно.

Зейг: Приходит ниоткуда и заполняет все вокруг.

Эриксон: Период детства это постоянное изумление. Понаблюдай, как двух­летний малыш прислушивается к ветру у него на мордашке неописуемое изумление. В его представлении звук может исходить только от предмета. А тут звук есть, а предмета нет.

Зейг: Ты не можешь поподробнее остановиться на последовательности от ро­дителей, учителей, подруг, вплоть до ветра и дождя?

Эриксон: Это делается с целью предельного охвата, с опорой на эмоциональ­ные ассоциации с родителями, учителями. Все это связано с последовательным движением все дальше вниз.

Зейг: К более примитивным или первичным эмоциям.

Эриксон: Да, и это первичное чувство проявится в объекте гипноза.

Зейг: Хорошо. Ты прервал цепочку предлагаемых вероятностей типа “Возмож­но, сейчас каникулы”. Пусть она сама выбирает любую из внутренних ассоци­аций, присущих маленькой девочке. Ты меняешь тему и внушаешь, что твой голос будет следовать за ней повсюду. Далее ты намерен вернуться к харак­терным для маленькой девочки ассоциациям, чтобы она могла сделать свой выбор. Поэтому так выразительно звучит фраза: “Мой голос повсюду будет следовать за тобой”.

Эриксон: Угу.

Эриксон: Возможно, ты собираешь цветы в саду. А когда ты ста­нешь совсем взрослой девушкой, много людей повстречается на твоем пути и ты с радостью будешь расказывать им о той поре, когда ты была маленькой девочкой. И чем тебе удобнее и прият­нее, тем сильнее будет у тебя ощущение того, что ты маленькая девочка, потому что ты и есть маленькая девочка.

Эриксон: Повторяя “ты маленькая девочка”, я с каждым разом все ниже опус­каю голову.

Зейг: Ты снова усиливаешь внушение, смещая звук голоса.

Эриксон (оживленным голосом): “Много людей повстречаются на твоем пути”.

Эриксон: Что ей предстоит стать взрослой и тогда она встретит много людей.

Зейг: И ты это внушаешь, меняя модуляцию голоса. Помимо этого, произнося “А когда…”, ты выпрямляешься в кресле, а это ассоциируется с сознательным бодрствующим состоянием, и ты снова интонационно усиливаешь внушение.

Эриксон: Угу.

Эриксон: Не знаю, где ты живешь, но, кажется, ты любишь бегать босиком. Ты любишь сидеть на краю бассейна и болтать ногами в воде, жалея, что не умеешь плавать. (Салли слегка улыбается.) Хо­чешь свою любимую конфетку? (Салли улыбается и утвердительно кивает.) Вот, возьми, ты чувствуешь сейчас ее вкус во рту, и она тебе нравится. (Э. дотрагивается до ее руки, как будто дает что-то. Длинная пауза. Э. сидит, откинувшись на спинку кресла.)

Зейг: Просто замечательно. Ты делаешь несколько предложений на выбор. “Ка­жется, ты любишь бегать босиком. Ты любишь сидеть на краю бассейна… жа­лея, что не умеешь плавать”. А затем следует это предложение: “Хочешь свою любимую конфетку?”

Что обычно внушают маленьким девочкам в связи с конфеткой? Что у незна­комых людей конфеты брать нельзя. А ты спрашиваешь, не хочет ли она кон­фетку, и она отвечает: “Да”. Значит, она больше не считает тебя незнакомцем.

Э. Угу.

Зейг: Предлагая ей конфету, ты именно этот подтекст имел в виду?

Эриксон: Да. Тут вот еще что. Малыши любят конфеты. Я должен был убедить­ся в устойчивости гипнотического перемещения в детство. Болтать ногами в бассейне или бегать босиком это разрешается. Этими двумя возможностями я подвел ее к тому, что вкусно, но не разрешается. Таким образом, я предопре­делил ответ.

Зейг: Значит, ты снова выстроил мысленную цепочку с установкой на “да”. Сначала предлагается одна дозволенная мысль, затем другая дозволенная мысль, и вот девочка готова принять как дозволенную и третью мысль. Вели­колепный ход.

Теперь относительно доверия. Как ты устанавливаешь доверительные отноше­ния в трансе? Ты даешь ей конфету, она ее берет. Ее решение взять конфету одновременно решает и вопрос о доверии.

Эриксон: Угу. А Фрейд утверждал, что нужно три месяца, чтобы добиться пере­мещения во времени.

Зейг: Великолепный ход. А затем ты интонационно подчеркиваешь, что она чувствует вкус конфеты во рту.

Эриксон: Вот еще что болтать ногами в воде можно в любом возрасте. Гуля­ние босиком указывает на определенный возраст. Но все это из детства. Бол­тать ногами может и взрослый, поэтому она переводит болтание ногами на язык взрослого человека. Далее она переводит на свой язык гуляние босиком как привилегию детства и в силу этого туда же внутренне относит и болтание ногами. Далее следует конфета…

Зейг: В результате чего она все больше погружается вовнутрь и в детство.

Эриксон: Угу. Не всегда ясно, где ты в данный момент находишься во времен­ном отношении. Но я знаю правила игры и многозначность слов. Тебе, я ду­маю, было интересно узнать, что будущее это “впереди и вверху”, а про­шлое “позади”. А ведь ты это давным-давно знал, верно?

Эриксон: Придет время, ты вырастешь и будешь рассказывать сво­им новым знакомым, какая у тебя в детстве была самая любимая конфета.

Эриксон: Вот ты взял фотографию, на которой Рокси (дочь Эриксона), я с Лорел на руках (новорожденная дочь Рокси, прозванная “Совенком” за свой громкий крик) и еще фигурка совы. (Э. держит в руке подаренную Лорел сову, выре­занную из железного дерева.) Представляешь, насколько оживет этот снимок для Лорел, когда она взглянет на него, а меня уже давно не будет на свете? Эта сова наполнит снимок огромным содержанием человечностью, добро­той, глубокой задумчивостью, всколыхнет многое в душе. А все так просто. Сова маленькая, а она уже большая (если взять в сравнении). Сова внизу, а она вверху. (Э. указывает на снимок, где он прижимает к себе Лорел левой рукой, а в пальцах этой же руки, пониже девочки, видна деревянная сова.)

Сейчас, когда ей шестнадцать, посмотрев на снимок, она обратит внимание на то, какая сова маленькая по сравнению с большим младенцем. Невидимая связь установится между ее теперешним ощущением “большой” школьницы и теплыми воспоминаниями о себе, когда она была совсем маленькая, и об этой маленькой сове. Видишь, как незаметно увязываются между собой все эти вос­поминания?

Зейг: Это очень трогательная символика. Итак, когда Салли вспомнит о конфе­те…

Эриксон: Все это останется у нее в памяти. Когда бы она меня ни встретила, она всегда вспомнит об этой конфете и обо мне.

Зейг: А все как следствие того, что тебе удалось установить чувство доверия, спокойствия. Ты перестал быть незнакомцем для нее.

Эриксон: Это долговременная связь. Эта фотография связала надолго… фигур­ку совы и Лорел.

Зейг: Ты очень добр и к Салли, видно, как ты о ней заботишься.

Эриксон: А знаешь, какая реакция была у жены Ланса (сына Эриксона)? Когда они обручились, она попросила у Ланса его фотографию на память. Ланс пода­рил ей снимок, где я снял его лежащим голышом на ковре.

Зейг: Младенцем?

Эриксон: Малышом. И ее любовь словно началась с этого малыша и охватила Ланса на все последующее время.

Зейг: Вот еще один интересный символический прием, который ты использо­вал в работе с Салли.

Эриксон: Тебе придется многому учиться и многое узнать. Вот прямо сейчас я покажу тебе одну вещь. (Э. поднимает ее левую руку.) Я ее подниму и положу тебе на плечо. (Э. медленно поднима­ет ее руку за запястье и кладет ей на правое предплечье.) Я хочу, чтобы твою руку парализовало, теперь ты не можешь ею двигать. Пока я не скажу, что ты можешь ею двигать, твоя рука будет непод­вижна. Даже когда ты станешь девушкой, даже когда станешь совсем взрослой. Ты не сможешь пошевелить левой рукой и предплечьем, пока я не разрешу тебе это сделать.

Эриксон: Что я здесь делаю?

Зейг: У меня выстраивается следующая ассоциация. Ты положил ей руку на плечо не сверху, где она как бы придавливала Салли, а на предплечье. Это бо­лее удобная, успокаивающая поза. Она обхватила себя. Через мгновение, когда ты пробудишь ее от шеи и выше, она так и останется в этом положении.

Эриксон: Я парализовал ее тело. В ее словаре паралич плохое слово. Таким оно и останется, пока я не скажу иначе. Я могу устранить все плохое. На то я и доктор.

Зейг: Итак, символика уходит на уровень глубже. Сначала вызвано ощущение дискомфорта. Далее возникает ассоциация, вызванная дискомфортом, нега­тивное отношение к состоянию паралича, но это чувство будет тобой устране­но. Мне понятно.

Эриксон: Я уже снимаю отдельные отрицательные моменты.

Зейг: И если ты устраняешь один отрицательный момент…

Эриксон: Если, печатая на машинке, я нажимаю на одну клавишу, то нажму и на другую.

Зейг: Между прочим, слово “парализовать”, скорее, из словаря взрослого чело­века. Ребенок такого не знает.

Эриксон: Нет. Я сегодня слушал одного выступавшего по телевидению и сразу отметил: “У него мичиганский акцент”. Мы ведь никогда не изучали акценты, однако отличаем их один от другого. Сначала неосознанно чувствуем разницу в произношении, затем учимся различать и, наконец, узнавать. Это познание распространяется, как паралич. Сначала Мичиган, потом Висконсин, Нью-Йорк. В чем суть знания акцентов?

Зейг: Знание акцентов распространяется так же, как и паралич Салли.

Эриксон (перебивая): А ты заметил, как значительно улучшилась твоя способ­ность различать акценты после того, как ты побывал за границей?

Зейг: О, да. Очень интересно слушать немецкий акцент.

Эриксон: Да, именно слушать. И осознавать, что ты его слышишь.

Зейг: Да.

Эриксон: Обычно даже сам не замечаешь, когда начинаешь…

Зейг: Прислушиваться к акцентам. Ладно. Итак, когда ты поднял руку Салли и ее парализовало, паралич распространился на все тело.

Эриксон: Да. А нам всем хочется, чтобы наше тело было в порядке и надежно нам служило. Надежность во всем, включая все тело. Паралич это плохо, это ощущение можно отключить.

Зейг: Но чувство удобства останется.

Эриксон: Для начала я хочу, чтобы ты проснулась от шеи и выше, но твое тело будет все глубже погружаться в сон… Ты проснешься от шеи и выше.

Эриксон: От шеи и выше. (Э. поднимает голову.)

Зейг: Ты выделил голосом слово “выше”, тем самым усилив словесное внуше­ние интонационным.

Эриксон: Это трудно, но ты сможешь. (Пауза.) Как приятно чув­ствовать, что твое тело крепко спит, твоя рука парализована. Как хорошо проснуться от шеи и выше. Сколько же тебе лет? (Па­уза. Салли улыбается.) Сколько тебе лет?.. Сколько тебе лет? (Э. близко склоняется к Салли.)

Салли (тихо): Хм… Тридцать четыре.

Эриксон (кивает): Очень хорошо. (Э. откидывается на спинку крес­ла.) Тебе тридцать пять, а почему ты сидишь с закрытыми глазами?

Эриксон: Она не хотела говорить “тридцать пять”. Вот почему она улыбалась. Она постепенно возвратилась к своей уклончивой манере.

Зейг: Она замешкалась с ответом и вернулась к своей уклончивой манере. Проснувшись от шеи и выше, она намеревалась стать самой собой, т.е. взрослой.

Эриксон: Угу.

Зейг: Затем она заколебалась и ответила “тридцать четыре”. Но ты опять воз­вращаешься к этому моменту и говоришь “тридцать пять”. В чем тут дело?

Эриксон: Она постепенно возвращается к своему нежеланию давать четкие ответы.

Эриксон: Видимо, я не расслышал. В этом не было никакой особой цели.

Зейг: Позднее ты опять упоминаешь ее возраст, словно давая ей возможность поправить тебя. Она говорила очень тихо, вполне вероятно, что ты просто не расслышал ее. У нее была возможность поправить тебя, когда ты снова упомя­нул ее возраст, но для этого следовало сделать четкое заявление. Даже если ты и не расслышал ее, все равно получилось интересно.

Эриксон: Надо обращать себе на пользу и ошибки. Ты, должно быть, заметил еще одну вещь… Я очень медленно говорил.

Зейг: Да, ты говорил очень медленно, совсем не так, как ты обычно рассказы­ваешь свои истории. Когда ты проводишь индукцию, у тебя гораздо более раз­меренный голос.

Эриксон: Потому что в трансе человек все делает автоматически и очень быст­ро — слишком быстро, чтобы выразить словами.

Зейг: То есть, чтобы сформулировать для себя возникающие у него в голове ас­социации или высказать их вслух?

Эриксон: Процесс мышления намного опережает наш язык. Поэтому мы пола­гаемся на бессознательное, которое работает с молниеносной скоростью. С по­мощью замедленной речи индуктор может осторожно изменить протяженность времени. Нам ведь с детства твердят: “Смотри на меня, когда со мной разгова­риваешь. Смотри на меня, когда я с тобой говорю. Отвечай немедленно, когда тебя спрашивают”. Вас не устраивает только последняя часть ответа, вы хоти­те слышать весь ответ. Но если велено отвечать немедленно, ребенок выпалит только конец своего ответа. Поэтому вам первым делом надо добиться некой эластичности времени. Тогда гипнотизируемый заговорит с тобой полно, сво­бодно. Салли проделала огромную мыслительную работу, когда я спросил ее о возрасте.

Зейг: Да.

Эриксон: А все из-за того, что ей надо было как-то обойти привычную уклон­чивую модель поведения.

Зейг: Необходимость дать четкий ответ вызывала у нее сопротивление на бес­сознательном уровне?

Эриксон: Нет. В обычном, бодрствующем состоянии ей присущи быстрота и уклончивость в ответах. Но она замешкалась, когда я спросил ее о возрасте.

Зейг: Да, так.

Эриксон: Она задержалась с ответом, но зато он был конкретным. Поскольку ее голова была в бодрствующем состоянии, ей потребовалось время, чтобы пере­ключиться с одной поведенческой модели на другую.

Зейг: Значит, чтобы человек мог справиться со своей уклончивостью, надо дать ему время.

Эриксон: Дать время.

Салли: Мне приятно.

Эриксон: Так, я думаю, глаза у тебя сейчас откроются. (Салли улы­бается, но не открывает глаза. Пауза.)

Эриксон: Я даю ей богатейшую возможность посомневаться.

Эриксон: Они открылись, правда? (Салли слегка кашлянула, прочи­щая горло.)

Эриксон: Видишь, она начинает понимать, что ее глаза откроются, раз я сказал, что они откроются. Она постепенно осознает, что у нее откроются глаза, и начинает моргать. Таким образом, она признает непререкаемую правоту моих слов.

Зейг: Она должна подвергнуть их мысленной обработке и сомнению.

Эриксон: Нет. Она должна переработать их в новую модель поведения, отлич­ную от ее обычного сознательного поведения. Это поведенческая реакция. Если бы она не была в трансе, то ответила бы в своей уклончивой манере: “Да, откроются нет, пожалуй, нет”. А так она мягко, без внутреннего конфликта подошла к своему “да”.

Эриксон: Глаза откроются и останутся открытыми. (Салли улы­бается, облизывает губы, открывает глаза и моргает.)

Эриксон: Видишь здесь борьбу?

Зейг: Да, вижу.

Эриксон: Она начинает с улыбки. Этот прием она использует не первый раз. Зейг: Прежде чем открыто проявить сопротивление.

Эриксон: Да. Перед тем как открыть глаза, она неоднократно улыбалась. Глаза она открыла тоже с улыбкой. А до этого ее улыбка означала, что глаза у нее откроются.

Зейг: Я совсем запутался. Ее улыбка указывала на то, что ее глаза вот-вот от­кроются?

Эриксон: К ожиданию она добавила улыбку.

Зейг: Приятное ощущение.

Эриксон: Приятное ощущение перед тем, как откроются глаза. Если перевести это на язык медицины, пациенту приятно, когда он видит идущего к нему с таблетками доктора. Пациенту приятно, когда к нему подходит доктор или медсестра со шприцем в руках.

Зейг: Это означает, что его собираются лечить.

Эриксон: Угу. И я заставил ее показать своим выражением лица, что она соби­рается открыть глаза. Я отвечал за движение ее глаз, а она добавила приятное ощущение к моей работе.

Зейг: Свою улыбку.

Эриксон: Угу.

Зейг: Но и открыв глаза, она сохранила улыбку на лице.

Эриксон: Значит, для нее было удовольствием, а не обязанностью, открыть гла­за в ответ на мое внушение.

Зейг: Поскольку это не обязанность, следует ожидать большей покладистости.

Эриксон: Совершенно верно. Душа не лежит к тому, что человек должен делать по обязанности.

Зейг: Особенно у Салли, с ее уклончивостью.

Эриксон: Угу.

Эриксон: Я оказался прав. (Салли напряженно смотрит перед со­бой.) Где ты находишься?

Салли: Полагаю, что здесь.

Эриксон: Ты здесь? Салли: Да.

Эриксон: А ты можешь что-нибудь вспомнить из своего детства? (Э. наклоняется к Салли.) Что можно было бы рассказать другим.

Салли: М-м-м, ну…

Эриксон: Громче.

Салли (прочищает горло): Я… это… припоминаю… ну… дерево и двор, и это… как его…

Эриксон: А ты лазила на эти деревья?

Салли (тихо): Нет, это низкие растения. Еще … переулок.

Эриксон: Где?

Салли: Переулок между домами. И все дети играли на задворках. Играли, как это…

Эриксон: Кто эти дети?

Салли: Их имена? Вы имеете в виду их имена?

Эриксон: Да.

Салли: О, так, хм… (Салли продолжает напряженно смотреть то на­право, то на Э. Он близко наклоняется к ней. Рука у нее все так же лежит на плече, визуального контакта с присутствующими нет.) По­жалуй, я помню Марию, и Эйлин, и Дэвида, и Джузеппе.

Эриксон: Бекки?

Салли (повторяет громче.): Джузеппе.

Эриксон: А когда ты была совсем маленькая, кем ты мечтала стать, когда вырастешь?

Салли: Я думала, хм, астрономом или писателем. (На ее лице появ­ляется гримаса.)

Приложение 295 Эриксон: Как ты думаешь, из этого что-нибудь получится?

Салли: Думаю, что-то одно получится. (Пауза.)

Эриксон: Что ты скажешь насчет поведения вон того парня? (Указывает на одного из участников семинара.)

Зейг: Который смотрит, подавшись вперед?

Эриксон: Смотрит, подавшись вперед.

Зейг: А, он лучше слышит левым ухом. (Голова молодого человека повернута левым ухом в сторону Э.)

Эриксон: А я ведь ему сказал: “Ты одним ухом слышишь лучше, чем другим”. Сам-то он об этом знал, но удивился, как я об этом догадался.

Вот и Салли. Пытается разобраться в своих бессознательных воспоминаниях девочки из переулка. По ней видно, сколько времени надо, чтобы переклю­читься с сознательного на бессознательное. Видишь, как она медлит с ответом. Нужно время, чтобы перебраться из “сейчас” в далекое прошлое. Ведь чтобы из далекого прошлого добраться в настоящее, понадобилось много времени.

Зейг: Когда ты спросил ее, кем она хочет стать, когда вырастет, она ответила что, может быть, астрономом или писателем. Причем на ее лице появилась гримаса при слове “писателем”.

Эриксон: Как ты научился писать?

Зейг: Наверное, путем упражнений.

Эриксон: Ты учился писать вот так. (Э. жестикулирует, гримасничает и ерза­ет .)

Зейг: Да, гримасничая. Эриксон: Все тело двигалось.

Зейг: Да, ерзал на стуле и дергал ногами. Действительно, писать учишься всем телом.

Эриксон: Угу. Прикусив губу при слове “писателем”, она вспомнила, как труд­но было научиться писать. Я сам помню, как мне было сложно написать “t”, особенно поднять перо и перечеркнуть палочку, или поставить точку над “i”.

Зейг: Здесь в ней еще заметна диссоциация.

Эриксон: Угу. Слово “писать” мгновенно вернуло ее в детство. А взрослое сло­во “астрономия” она употребила потому, что ее голова была в состоянии бодр­ствования.

Зейг: Понимаю, телом она не восприняла это слово.

Эриксон: Угу.

Салли: Я… у меня левая рука не двигается. (С. улыбается.) Это просто удивительно. (Смеется.)

Эриксон: Ты слегка удивлена своей левой рукой?

Эриксон: Ты заметил, что я сам сначала пошевелил левой рукой?

Зейг: Нет, не заметил.

Эриксон: Посмотрим еще раз.

Зейг: Значит, она заметила это периферическим зрением? Видимо, это побуди­ло ее переключить внимание на собственную руку?

Эриксон: Смотри сам. (Они прокручивают запись обратно, и действительно, Э. шевельнул левой рукой как раз перед тем, как Салли заявила, что у нее па­рализовало левую руку.) Ход ее мыслей последовал за движением моей руки. Как правило, это делается неосознанно.

Зейг: Никто бы и не понял, если бы ты сам не указал на это. Обрати внимание на отдельные моменты, происходящие на словесном уровне. Она произносит: “У меня левая рука не двигается. Это просто удивительно.” Это преувеличе­ние. Такое преувеличенное утверждение не в ее стиле. Но ты к этому возвра­щаешься и говоришь: “Ты слегка удивлена”. Немного снижаешь эмоциональ­ный заряд. Подходишь к оценке с противоположного конца.

Эриксон: Угу.

Зейг: Это, возможно, позволит ей быть более конкретной в своих утверж­дениях.

Эриксон: Не следует заставлять пациента говорить: “У меня рука не двигает­ся”. Ты говоришь: “Вам может показаться, что ваша рука не двигается”. Ты сам произносишь отрицание “не”.

Зейг: Тогда это дает ей возможность отвечать в утвердительной форме.

Эриксон: Да.

Зейг: Итак, ты возвратился к ее преувеличению и поправил ее.

Эриксон: Из этого преувеличенно-эмоционального состояния я хотел спустить ее вниз, к ее обычному состоянию.

Салли: Я припоминаю, как вы сказали, что она не будет двигаться и хм…

Эриксон: Ты мне поверила?

Салли: Полагаю, да. (Улыбается.)

Эриксон: Всего лишь полагаешь. (Салли смеется.)

Зейг: Ты уже однажды воспользовался ее уклончивым ответом, чтобы обыграть слова “предположение” и “действительность”. Здесь ты повторяешь “всего лишь полагаешь”, и она смеется. Она понимает твою игру, но выражает это не словесно, а телесно.

Эриксон: Угу.

Салли: Я, это… мне кажется, что ею не пошевельнуть.

Эриксон: Значит, ты более чем полагаешь? (Салли смеется.)

Салли: Хм-м… да. (Тихо.) Я… это так удивительно, что можно пробудиться от шеи и выше, а от шеи и ниже — нет .

Эриксон: Что удивительно?

Салли: Что человек может, хм-м… что тело может спать от шеи и ниже, а я могу разговаривать и бодрствовать — а тела не чув­ствую, совсем онемело. (Смеется.)

Эриксон: Другими словами, ходить ты не можешь?

Салли: Нет , пожалуй, не сию минуту. (Отрицательно трясет голо­вой.)

Эриксон: Не в этот самый момент .

Салли (со вздохом): Хм-м-м, не в этот самый момент .

Эриксон: Видишь, она отрицательно потрясла головой и сразу согласилась, что не в состоянии ходить. Теперь она уже может давать конкретные ответы.

Зейг: Ей все же легче дается четкий отрицательный ответ, чем четкий положи­тельный ответ. Но от одного до другого лишь один шаг.

Эриксон: Угу.

Зейг: Заметь, все это время ее глаза прикованы к тебе, она не смотрит вокруг.

Эриксон: Мы были одни.

Эриксон: Каждый акушер в этой группе теперь знает, как полу­чить анестезию… тела. (Э. выжидательно смотрит на Салли. С. со­гласно кивает головой, а потом делает отрицательное движение го­ловой. Она продолжает смотреть направо отсутствующим взглядом. Прочищает горло.) Как себя чувствует человек, которому трид­цать пять и он не может ходить?

Салли: Тридцать четыре.

Эриксон: Тридцать четыре. (Э. улыбается.)

Зейг: Она поправила тебя, и ты был весьма любезен. Это ни капли не вывело тебя из равновесия.

Эриксон: С какой стати?

Зейг: Преимущество оказалось на ее стороне. Она и раньше пыталась одержать над тобой верх.

Эриксон: Вот я и отдал ей этот “верх”.

Зейг: Да. Она поправила тебя насчет возраста, но для этого ей пришлось при­бегнуть к четкому утверждению.

Эриксон: Часто и уступка приносит победу.

Салли: Хм-м … Чувствует … м-м … сейчас это приятно.

Эриксон: Очень приятно?

Салли: Да.

Зейг: Теперь ты преувеличиваешь положительное ощущение. Она говорит “приятно”, а ты “очень приятно”.

Эриксон: Вот когда ты только вошла, тебе понравилось, как я под­трунивал над тобою?

Салли: Пожалуй, да.

Зейг: Сначала ты делаешь ударение на приятном ощущении, а затем возвраща­ешься к шуточному тону. Однако это не шутка. На самом деле ты заставляешь ее почувствовать себя очень неловко. Сводя во времени эти два ощущения, ты смягчаешь в положительном плане ее ощущение неприятной неловкости.

Эриксон: Да.

Эриксон: Пожалуй, да? (Салли смеется.) А может, не понравилось?

Салли: Да, пожалуй, так.

Зейг: Она опять увиливает от прямого ответа, а ты интонационно подчеркива­ешь слова “пожалуй, да”.

Эриксон: Повышением тона на слове “да”. “Пожалуй, да”.

Зейг: Интонационно выделяя положительную сторону.

Эриксон: Угу.

Эриксон (улыбается): Вот момент истины.

Салли: Как? (Смеется.)

Эриксон: Вот момент истины.

Салли: Так, да, у меня смешанное чувство. (Смеется.)

Зейг: Она все так же уклончива. На словесном уровне она не приняла “момен­та истины”. Ты снова делаешь нажим на эти слова.

Эриксон: Ты сказала “смешанное чувство”. Очень смешанное?

Салли: Как сказать? Мне это нравилось и не нравилось.

Эриксон: Очень-очень смешанное чувство?

Салли: Ох, вряд ли я смогу определить точный оттенок.

Зейг: Здесь ты снова действуешь с противоположного конца. Делаешь такой до нелепости преувеличенный упор на ее уклончивую манеру отвечать, что ей ничего не осталось, как ответить прямо, без уверток. Ты довел свой нажим до абсурда: “Очень смешанное?”, “Очень-очень смешанное?”

Эриксон: В результате она оказалась в тупике.

Зейг: И подорвалась на собственной мине.

Эриксон: Да, подорвалась на собственной мине. Но потом она откажется от мины, но не от меня.

Зейг: Ты дал ей возможность увидеть последствия такого уклончивого поведе­ния — “Очень смешанное; очень-очень смешанное”. Но ты делаешь это в шу­точной форме, и отказ от прежней модели поведения исходит от нее самой.

Эриксон: А не думаешь ли ты: черт меня дернул сюда прийти?

Салли: О, нет, я очень рада, что пришла. (Прикусила нижнюю губу.)

Эриксон: А придя сюда, разучилась ходить.

Салли (смеется): Да, научилась не двигаться от шеи вниз. (Кивает.) Эриксон: Вкусная была конфета?

Салли (тихо): Ой, такая вкусная, только… м-м … мне хотелось бы … разных сортов.

Эриксон (улыбается): Значит, отведала конфеток? Салли: Угу. (Улыбается.) Эриксон: А кто их тебе дал?

Салли: Вы дали.

Эриксон (согласно кивает): Вот какой я щедрый.

Эриксон: Опять очень уклончивые ответы. Но она с воодушевлением заявила, что конфета была вкусная, что-то в этом роде.

Зейг: Да.

Эриксон: А это вполне определенный ответ. Я все время даю ей шанс быть то уклончивой, то вполне определенной.

Зейг: Еще один положительный шаг.

Салли: Да. Очень мило с вашей стороны. (Улыбается.)

Эриксон: Понравилась конфета?

Салли: О, да.

Зейг: Куда уж определеннее!

Эриксон: Она осваивает новую модель поведения.

Эриксон: А вот все философы говорят — реальность в нашей голо­ве. (Улыбается.) Что это за люди? (Салли смотрит вокруг. Э. близко склоняется к ней.)

Салли: Представления не имею.

Эриксон: Она не имеет представления, кто эти люди. Она имела представле­ние. Я спросил: “Что это за люди?”, а она повременила, прежде чем дать отри­цательный ответ.

Зейг: Ты заставил ее установить контакт с присутствующими.

Эриксон: Угу.

Зейг: Далее ты говоришь: “Скажи мне честно: что ты о них думаешь”. А это очень нелегко. Ты выбрал такой способ принудить ее установить контакт с ок­ружающими, что у нее не осталось иного выхода.

Эриксон: Да.

Зейг: С какой целью?

Эриксон: Рука у нее все еще парализована.

Зейг: Да, телесно она не испытывает никаких неудобств.

Эриксон: Есть категория людей, которые любят свои болезни и цепляются за них. Поэтому надо вынудить их на какой-то откровенный поступок. Пациент внутренне открывается и тогда может подчиняться внушениям.

Зейг: Хотя ты предполагаешь, что она попытается проявить некоторую уклон­чивость даже при прямом ответе, все же она вынуждена отвечать более конк­ретно.

Эриксон: Совершенно верно. Поэтому ситуация, в которой ей приходится отве­чать конкретно, не должна быть острой. Видишь ли, если удается добиться прямого ответа от человека с уклончивой моделью поведения, хотя бы самого общего ответа, то есть возможность получить и более конкретный ответ. Ты идешь от общего к более определенному, а определенное поможет избавить ее от паралича.

Зейг: А ты помнишь, как она избавилась от паралича?

Эриксон: Нет.

Зейг: Это было замечательно. Ты получишь истинное удовольствие, наблюдая, как это произошло.

Эриксон: Скажи мне честно, что ты о них думаешь.

Салли: Как сказать… Они выглядят по-разному.

Эриксон: Они выглядят по-разному.

Салли: Да, они все разные. (Прочищает горло.) Все очень милые. Только отличаются… друг от друга.

Эриксон: Все люди не похожи друг на друга. (Салли смущенно смеет­ся, прочищает горло и вздыхает.)

Зейг: Ты заставил ее установить контакт с окружающими, а это может вызвать у нее некоторое отрицательное ощущение. Сначала ты заставил ее вступить в контакт с окружающими, а затем заставляешь откровенно высказаться о них.

Это очень трудное задание. Ей не хочется быть прямолинейной, но она подчи­няется твоей установке, в результате ты получаешь прямой, но не исчерпыва­ющий ответ.

Вероятно, в отношении присутствующих у нее возникает некая негативная ас­социация. Она опоздала и помешала занятиям. Это отрицательное ощущение, возможно, ассоциативно было перенесено на участников семинара. Поэтому можно предположить наличие некой неприязни к окружающим. Видишь, вот она сидит в трансе, обхватив себя одной рукой. Ты говоришь в это время: “Ска­жи мне честно, что ты думаешь об этих людях”. Если она думает что-то нега­тивное, она не может этого сказать, а с другой стороны, гипноз и ощущение комфорта, словно изолирующая прокладка, отгораживают ее от всего отрица­тельного.

Эриксон: Угу.

Зейг: Ты совершенно определенно отключил от себя ее внимание, заставив ее установить контакт с окружающими. Зачем?

Эриксон: Она должна переключиться на себя. Когда врач уходит из приемного покоя или из палаты, пациент переключается на самого себя. Ситуация должна выглядеть реальной.

Зейг: Кроме того, это интересный ход, чтобы воссоединить ее с группой. Ей надо было осмотреться, вступить в контакт с остальными.

Эриксон: И быть мысленно откровенной. Поэтому я дал ей на это разрешение.

Зейг: Позволил ей и негативные оценки?

Эриксон: Да. Если я кому-то что-то даю, то подразумевается что я могу это и отнять. Правильно?

Зейг: Правильно.

Эриксон: Вот я и дал ей разрешение.

Эриксон: Где сейчас Эйлин?

Салли: О, представления не имею. Хм-м…

Эриксон: А ты давно ее вспоминала в последний раз?

Салли: Сейчас подумаю, хм-м… довольно давно. Э-э… у нее была сест­ра, Мария. Она была младше Эйлин… м-м-м… скорее, моих лет. Зна­ете, я их вспоминаю, они из моего детства, но думаю о них редко.

Эриксон: Откуда ты родом?

Салли: О, из Филадельфии.

Эриксон: И ты играла на задворках?

Салли: Ага.

Эриксон: Как же ты там оказалась?

Салли (смеется): Может, мне только показалось… м-м-м… что я там была.

Эриксон: Обрати внимание… Вон тот качает ногой, а этот пере­ставил ступни, и она села по-другому. (Э. указывает на присут­ствующих.) А почему ты сидишь так неподвижно?

Зейг: Это попытка заставить ее отвечать более конкретно?

Эриксон: И заставить ее замечать мелкие детали в окружающем ее про­странстве.

Зейг: И тем самым закрепить транс.

Эриксон: На заднем дворе, в Филадельфии, мы с ней одни. “Как же ты там ока­залась?” “Там” — это очень конкретное слово. А задний двор в Филадель­фии ужасно расплывчатое понятие. Представляешь, сколько в Филадельфии можно насчитать задних дворов?

Зейг: Да, причем день и время тоже могут быть самые разные.

Эриксон: А слово “там” весьма конкретное понятие. Видишь, я смешиваю общие и конкретные представления.

Зейг: Но имея целью подвести ее к большей точности.

Эриксон: Да.

Салли: Разве вы мне не сказали что-то по этому поводу, что… хм…

Эриксон (перебивая): Ты всегда выполняешь то, что тебе говорят?

Салли (отрицательно качая головой): Подчиняться — для меня это очень необычно.

Эриксон (перебивая): Ты хочешь сказать, что ты необычная де­вушка?

Салли: Нет, для меня необычно подчиняться.

Зейг: Ты перенес слово “необычный” совсем в другой контекст. В ее фразе это слово ассоциируется с негативным ощущением “для меня необычно подчи­няться”. Затем ты говоришь: “ты необычная девушка”, а в этом чувствуется по­ложительный момент. На словесном уровне она это отвергает, повторив: “Для меня необычно подчиняться”.

Эриксон: Ей запомнится фраза: “Ты необычная девушка”. Зейг: Понимаю. Запомнится на подсознательном уровне. Эриксон: Да. Кроме того, смысл фразы приятен в эмоциональном отношении.

Салли: Я никогда не следую ничьим указаниям.

Эриксон: Никогда?

Салли: Не то чтобы никогда — редко. (Улыбается.)

Эриксон: Ты уверена, что никогда не следуешь указаниям?

Салли: Нет, не уверена. Кажется, я это только что сделала. (Сме­ется и прочищает горло.)

Эриксон: Ты можешь выполнять нелепые пожелания?

Салли (смеется): Хм… мне кажется, я могла бы пошевелиться.

Эриксон: Обрати внимание на ее ответ “не следую указаниям”.

Зейг: Она начинает думать о своей руке, и внутренне у нее возникает совер­шенно четкая мысль. А смысл твоих слов был весьма общий. Она ведь могла отреагировать на любые из твоих предыдущих внушений.

Эриксон: Она попала в ловушку, вынуждена была обратиться вовнутрь и конк­ретно осмыслить свой паралич.

Зейг: То есть, твоя неопределенность привела ее к конкретике.

Салли: Мне кажется, я могла бы пошевелиться.

Эриксон: Хм?

Салли: Если бы я по-настоящему захотела, я бы могла пошеве­литься.

Эриксон: Она сказала: “Мне кажется, я могла бы пошевелиться”.

Эриксон: Посмотри-ка вокруг. Как ты думаешь, кто следующим окажется в трансе? Посмотри на всех по очереди.

Зейг: Интересный момент. Зачем ты подводишь ее к контакту с присутствую­щими и предлагаешь ей решить, кто, по ее мнению, следующим войдет в транс?

Эриксон: Она должна задуматься об “а, б, и в”, ведь она сама часть ал­фавита.

Зейг: Так она возвращается в группу и становится ее частью.

Салли (оглядывая сидящих): М-м-м… Может быть, вот эта женщи­на с кольцом на руке. (Указывает на Анну.)

Эриксон: Которая?

Салли (тихо): М-м-м… которая сидит прямо перед нами, у нее коль­цо на левой руке. Вот эта, в очках. (Э. наклоняется очень близко.)

Эриксон: А еще что про нее скажешь?

Салли: Еще что? По-моему, она войдет в транс следующей.

Эриксон: Ты уверена, что никого не пропустила?

Салли: Есть один-два человека, на кого я тоже так подумала — на мужчину рядом с этой женщиной.

Эриксон: “На кого я так подумала”. Здесь заметна более конкретная реакция.

Эриксон: Еще кто-то?

Салли: Хм… да, еще кто-то. (Улыбается.)

Эриксон: А что ты думаешь о девушке, что сидит слева от тебя? (Указывает на Розу.)

Салли: Да.

Зейг: Очень примечательный кусок. Взгляни на Розу. Она отклонилась от тебя, руки и ноги у нее скрещены. Тем не менее, ты внушаешь Салли выбрать Розу, хотя вся ее поза выражает сопротивление.

Эриксон: Как ты думаешь, сколько ей понадобится времени, чтобы снять одну ногу с другой и закрыть глаза? (Роза сидит, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу.)

Салли: Не очень много.

Эриксон: Итак, наблюдай за ней. (Роза не распрямляет ноги. Смот­рит на Э., потом вниз. Затем поднимает глаза, улыбается и оглядыва­ется вокруг.)

Роза (пожимая плечами и улыбаясь): Мне и со скрещенными ногами удобно.

Эриксон: Салли связала себя словами “не очень много”, Роза упорно сопротив­ляется. Теперь уже Салли не может отступить от своего “не очень много”.

Зейг: Она переживает свою ошибку?

Эриксон: Да. Есть люди, которые терпеть не могут ошибаться. Салли ошиблась, но держится молодцом.

Зейг: Связав себя конкретным сроком, она сделала ошибку, теперь приходится переживать.

Эриксон: Да, на таких ситуациях люди учатся.

Эриксон: Я не сказал, что тебе будет неудобно. Никто этого не го­ворил. (Роза соглашается кивком головы.) Я только спросил у Сал­ли, сколько времени тебе понадобится, чтобы распрямить ноги, закрыть глаза и войти в транс. (Роза согласно кивает. Пауза. Э. выжидающе смотрит на Розу.)

Зейг: Ты переключаешься с Салли на Розу. Салли выпадает из-под твоего влия­ния. Ей было уделено достаточно внимания, теперь оно переключено на дру­гой объект. Теперь, когда ты начинаешь работать с Розой, Салли не может вер­нуть твое внимание.

Эриксон: Да, но она совершила ошибку, связав себя конкретным ответом и те­перь из-за этого переживает.

Эриксон (обращаясь к сидящей слева от него Салли): Наблюдай за ней. (Пауза. Роза закрывает и открывает глаза.) Она закрыла и от­крыла глаза. Сколько еще тебе надо времени, чтобы закроешь их и больше не откроешь?

Зейг: Смотри-ка, какой славный грамматический ляп! “Сколько еще тебе надо времени, чтобы закроешь их и больше не откроешь?” Следовало сказать: “за­крыть” и “не открывать”, а ты сказал “закроешь”. Это создает путаницу и зас­тавляет ее сосредоточиться на слове “закроешь”.

Эриксон: Да, она как-то выпала из общей картины и мне надо было каким-то образом втянуть ее обратно.

Зейг: Розу?

Эриксон: Нет, Салли. Она оказалась вне сферы моих действий.

Зейг: Да. Ей было сказано наблюдать за Розой, и таким образом она снова включилась в процесс.

Эриксон: Ведь Салли с самого начала дала определенный ответ, что пройдет немного времени, прежде чем Роза закроет глаза. Поэтому я снова подключил ее к работе.

Зейг: Замечательно. Салли придется признать существование фактора времени и осознать свою ошибку. Тем самым она извлечет урок: ошибку можно пере­жить. Этим стремлением избежать ошибок и объясняется ее уклончивость. И так, работа с Салли как с личностью в основном сводится к тому, чтобы сде­лать ее поведенческую модель более разнообразной, научить ее точности, до­пуская возможность ошибок, и умению спокойно воспринимать допущенные ошибки.

Эриксон: Когда я учился в медицинском училище, то возмущал однокашников своим нестандартным поведением. Обычно нас посылали по одному к умираю­щему пациенту и поручали обследовать его и поставить предположительный диагноз. Когда пациент умирал, проводилось вскрытие. Все отправлялись на вскрытие, моля всех святых, чтобы не было ошибки в их диагнозе. Зато я все­гда говорил, хоть бы я ошибся, что вызывало всеобщее возмущение.

Зейг: Не улавливаю сути.

Эриксон: Я надеялся на ошибку, потому что она становилась стимулом к даль­нейшему познанию. А если я поставил правильный диагноз, выходит, учится больше нечему. Мои одноклассники этого не понимали. Поэтому я заставил Салли связать себя конкретным, но ошибочным ответом, чтобы помочь ей больше узнать. Затем я снова подключил ее к работе.

Зейг: Хорошо. Остановимся еще немного на этом куске. Ты наседаешь на Розу, и она, в конце концов, закрывает глаза. На это уходит много времени, потому что Роза с самого начала всем своим видом выражает упорство. Ты тоже сразу понял, что она будет упираться, и поэтому просто выждал время.

Эриксон: Я выждал время и заставил одну действовать против другой.

Зейг: Да.

Эриксон: Салли обогатится позитивным опытом, а Роз запомнит на будущее: “Не пытайся сопротивляться”.

 

ВТОРОЙ ДЕНЬ ОБСУЖДЕНИЯ (03.02.80)

 

Зейг: Мы остановились на том, что ты вывел Салли из транса и приступил к индукции в отношении Розы. Ты объяснил, что хотел, чтобы Салли пережила ощущение, вызванное допущенной ею ошибкой. Салли сказала, что следующим человеком, который войдет в транс, будет Роза и что у нее это легко получит­ся, но на деле Роза долго не поддавалась гипнозу. Давай еще разок посмотрим эту последнюю часть записи.

Роза: Мне и со скрещенными ногами удобно. (Пожимает плечами.)

Эриксон: Я не сказал, что тебе будет неудобно. Никто этого не го­ворил. (Роза соглашается кивком головы.) Я только спросил у Салли, сколько времени тебе понадобится, чтобы распрямить ноги, зак­рыть глаза и войти в транс. (Роза согласно кивает. Пауза. Э. выжи­дающе смотрит на Розу. Обращаясь к сидящей слева от него Салли.) Наблюдай за ней. (Пауза. Роза закрывает и открывает глаза.)

Зейг: Ты использовал множество косвенных приемов, чтобы заставить Розу подчиниться. Пока ты этим занимался, находившаяся между вами Салли пере­стала реагировать на происходящее. Тогда ты заставил Салли снова включится в работу и велел ей наблюдать за Розой по двум причинам: во-первых, Салли должна воочию убедиться в своей ошибке, а во-вторых, это было дополнитель­ным воздействием на Розу с целью добиться от нее гипнотической реакции.

Эриксон: Да.

Зейг: Но Роза остается все в той же “скрещенной” позе. Интересно наблюдать это столкновение двух сильных характеров, ведь ты не собирался допускать такого отпора. Роза уже приближается к тому, чтобы закрыть глаза и распря­мить ноги, но сопротивляется изо всех сил. Это уже похоже на битву, и все же она вот-вот сделает то, что ты от нее ждешь, и подчинится твоему внушению.

Эриксон: Хотя это и битва, самое главное заключается в том, понимает ли это Роза и насколько.

Зейг: Насколько она понимает? Думаю, она осознает, что это битва.

Эриксон: Да. Насколько очевидно мое боевое усилие?

Зейг: По-моему, с твоей стороны никакого боевого усилия нет. Ты воздейству­ешь косвенно. Просто разговариваешь с Салли. Но в то же время выжидатель­но смотришь на Розу.

Эриксон: Мой голос направлен на Розу.

Эриксон: Она закрыла и открыла глаза. Сколько еще тебе надо вре­мени, чтобы закроешь [sic] их и больше не откроешь [sic]? (Пауза. Роза закрывает и открывает глаза.)

Зейг: В прошлый раз мы говорили о грамматической ошибке, которую ты сде­лал, чтобы сконцентрировать внимание Розы на слове “закроешь”.

Эриксон: Именно так. Потому что, если бы я сказал “чтобы закрыть их”, с этим можно дальше бороться, а “чтобы закроешь” как с этим бороться? Ей при­шлось прибегнуть к ряду психологических маневров, чтобы определить, что это грамматическая ошибка.

Зейг: Да. Ей стало труднее сопротивляться, потому что часть своей энергии она направила на определение грамматической ошибки.

Эриксон: Совершенно верно. Когда затрагиваешь в лекции какой-нибудь спор­ный вопрос, надо быть чрезвычайно осторожным. Сразу замечаешь в аудито­рии враждебные лица оппонентов, и стоит тебе оговориться, как тут же разда­ется: “Я бы лучше справился”. Автор реплики полон чувства собственного превосходства, но не осознает, что это чувство зиждется всего лишь на одном неправильном слове.

Зейг: То есть он спорит с формой, а не с содержанием.

Эриксон: Угу.

Зейг: Это вариант того случая, когда пациенту предлагается символ, способ­ный принять на себя его эмоции. Помнишь ту историю, когда ты посоветовал женщине, у которой умер ребенок, посадить дерево. Символ поглотил горькие чувства. Так и здесь: ты делаешь грамматическую ошибку, и она отвлекает на себя и поглощает часть эмоций.

Эриксон: Можно единственным словом вызвать враждебность, и в то же время подарить людям ощущение счастья.

Зейг: Ощущение собственного превосходства.

Эриксон: Угу. Они воспринимают счастье как счастье, не вдаваясь в его природу.

Зейг: Не определяя его как чувство высшего порядка?

Эриксон: Не соотнося это чувство с породившей его причиной. Они тебя слу­шают и счастливы.

Зейг: Потому что ты оговорился.

Эриксон: Однажды со мной вступил в спор один преподававший в Чикаго при­верженец Адлера. Я пытался уйти от этого спора, возражал, но он решил, что я его боюсь. Я использовал массу отвлекающих маневров, включая неправиль­ное произнесение слов. Он с таким ликованием поправлял меня и был так сча­стлив по этому поводу, что это счастье стало излучаться на то, что я говорил. Он давно возглавлял чикагскую школу и знал об Адлере больше меня. Но я продолжал все в том же духе, пока он, наконец, не расплакался.

Зейг: Отчего он расплакался?

Эриксон: Он слушал меня с возрастающим восторгом, но не осознавал, что его эмоции вызваны тем, что он без конца поправлял мои неверные слова и не­правильное произношение. В конце концов, он обнаружил, что соглашается с моими доводами. Но он не собирался соглашаться, он намеревался разбить мои доводы в пух и прах.

Эриксон: (Роза моргает.) Ей все труднее открывать глаза. (Роза закрывает глаза, затем, прикусив губу, открывает их. Пауза. Салли закрывает глаза.)

Эриксон: Зря она сопротивляется.

Зейг: Я показал кое-кому эту пленку, так они даже расстроились, что ты так сильно давишь на Розу. Хотя в самом начале можно было заметить кое-какие признаки, на несловесном уровне, указывающие на ее готовность к сотрудни­честву. Она закрывает и открывает глаза.

Эриксон: Я понимаю, почему они расстроились. Не умея отождествить себя с Розой, они предпочли бы отступиться. Но Роза не хочет от меня отступаться.

Зейг: Нет, не хочет.

Эриксон: Она надеется на победу, но для нее неясно, чья это будет победа — моя или ее. Ей хочется, чтобы кто-то победил, но ей пока не позволено ска­зать: “Я хочу победить”. Вот почему у нее закрываются глаза и она шевельну­ла рукой. Она все время смотрит на меня. Она надеется на успех, но это нео­пределенный успех. Но я-то знаю, что это мой успех. Но она намерена упи­раться до победного конца.

Эриксон: Видишь, как она старается пересилить меня, но проигры­вает. (Пауза.) Она даже не осознает, как она близка к трансу. (К Розе.) Ну, закрой теперь глаза.

Эриксон: Вот еще что следует запомнить. Пациент приходит к вам за помощью. Он может сопротивляться этой помощи, в то же время отчаянно надеясь на вашу победу. Роза пришла на семинар за информацией, но понимает, что мо­жет получить ее только через мою победу. Она мечется, как в ловушке, между желанием победить и еще более сильным желанием учиться.

Зейг: Да. И это очень хорошо, что тебя не оставляет охота продолжать эту борьбу. В этом есть трогательная доброта. На предложенных тобой условиях, она, хотя и проиграет, в конечном итоге победит.

Эриксон: Совершенно верно.

Зейг: Вот сейчас ты косвенно комментируешь, например: “Она старается пере­силить меня, но проигрывает”. Ей все труднее открывать глаза”. Но вот ты прямо смотришь на нее и говоришь, обращаясь непосредственно к ней: “Ну, закрой теперь глаза, и пусть они остаются закрытыми”, — хотя ты знаешь, что она не собирается сразу же закрыть глаза. Ты даешь ей еще один шанс…

Эриксон: Самой выбрать время. Закрыть или не закрыть глаза — она не это вы­бирает. Для нее важен выбор времени. Я могу позволить себе и подождать.

Зейг: Да. Кроме того, у нее могут сейчас возникнуть опасения относительно твоей победы — вдруг ты проиграешь. А это в итоге может подтолкнуть ее на твою сторону.

Эриксон: Угу.

Эриксон: И пусть они остаются закрытыми. (Роза с трудом про­должает моргать.) Ну хорошо, я подожду… (Опять моргает.) Но ты их закроешь. (Моргает.) Когда глаза закроются в следующий раз, не открывай их. (Пауза. Роза закрывает глаза и опять открывает, еще раз закрывает и снова открывает.) Ты уже и сама понимаешь, что глаза у тебя закроются. Ты сопротивляешься и не понимаешь, по­чему я выбрал тебя. (Роза дважды открывает и закрывает глаза.) Вот так. (Закрывает глаза и больше не открывает.) Очень хорошо.

Зейг: Больше она их не открывает.

Эриксон: “Вот так”. (Тихо.) “Очень хорошо”.

Зейг: Понимаю, ты произносишь эти слова утешающим тоном.

Зейг: Все это время ее глаза прикованы к тебе. Не думаю, что она может реа­гировать на происходящее в пределах ее периферического зрения. Она не от­рывает от тебя глаз.

Эриксон: Я утешаю не тоном победителя.

Зейг: Понимаю. Ты хочешь ее успокоить.

Эриксон: Если бы я сказал “закроются” победным тоном, она бы открыла глаза.

Эриксон: Я произнес эти слова успокаивающе.

Зейг: Так что, в конечном счете, выигрывает все-таки она.

Эриксон: Она выигрывает покой. Она достигает абсолютно новой цели по­коя.

Зейг: Да, можно с полным правом сказать, что перед нами один из тех случаев, когда выигрывает Эриксон, но приз получает пациент. Кстати, она окончатель­но закрывает глаза, когда ты произносишь: “Ты не понимаешь, почему я выб­рал тебя”. Похоже, это в какой-то мере разрядило напряжение. Почему?

Эриксон: “Ты не понимаешь, почему я выбрал тебя?” Вопрос как бы рассеивает ее сопротивление “по площади”.

Зейг: То есть у нее возникает множество ассоциаций, когда она пытается объяснить себе, почему ты выбрал ее.

Эриксон: И ни одной правильной.

Зейг: Так почему же ты выбрал ее?

Эриксон: Чтобы ослабить ее сопротивление, которое я извлек из глубины и рассеял по поверхности, так сказать.

Зейг: Блестящий ход в работе с сопротивлением! Ты рассеял его таким тонким слоем…

Эриксон: Что оно больше не вызывало затруднений.

Зейг: Итак, она смотрит на тебя не отрываясь, ее внимание предельно скон­центрировано. Она делает довольно много движений. В двигательном плане она не скована, но если понимать гипноз как состояние сфокусированного внимания, она находится в трансе.

Эриксон: Этими движениями она старается уверить себя, что она не в трансе. Она ищет дополнительного доказательства в каждом новом движении, а это указывает нам на ход ее мыслей: “Предыдущее движение меня не убедило, по­пробую еще, тоже не убедило, и это тоже нет”.

Зейг: Значит, она продолжает бороться, делая ориентировочные движения для собственной уверенности.

Эриксон: И с каждым разом проигрывает. Из всех, кого я встречал, ты первый, Джефф, кто старается разобраться в том, что происходит в гипнотизируемом, да и во мне самом. Ты сумел обратить внимание на слово “покой” и заметить, что в ее движениях как раз отсутствует покой. Этими движениями она не убеждает себя, а лишь еще больше разубеждает.

Зейг: Когда я веду практические занятия по эриксоновской терапии, в первой части я обучаю диагностике по Эриксону. Это необычная диагностика. Как оп­ределить, например, насколько пациент может сосредоточиться? Какова сте­пень его реакции на внушение? Как определить его коммуникативность, его языковой стиль? Это не психиатрический диагноз, а диагноз, позволяющий по­нять внутри- и межличностные факторы, как например, манера поддержания установившихся взаимоотношений.

От диагностики я перехожу к следующему разделу, рассказывая о том, как ты увязываешь свои внушения с установленным диагнозом. Возьмем пример: надо вынести мусор. Замкнутому на себе человеку предложение вынести му­сор делается одним тоном, а человеку, ориентированному на окружающий мир, совсем другим. Ты будешь искать особый подход и к “забияке”, и к “поби­той собаке”, выражаясь метафорически. Я думаю, слушателям полезно это знать, потому что некоторые обращают внимание лишь на твою технику, а не на то, что в своей работе ты руководствуешься конкретным диагнозом данного пациента.

Эриксон: И результатом воздействия на гипнотизируемого.

Зейг: Ты изучаешь его внутренний мир и, исходя из своего диагноза, даешь ус­тановки. Ты используешь совсем особый вид диагностики.

Эриксон: Вот еще что следует принять во внимание: как мы все учимся гово­рить. Мы проходим через длительный период ошибок. “Я видю [sic] его. Я уви-дю [sic] его”. У нас у всех за плечами богатый опыт ошибок, как грамматичес­ких, так и фонетических. Как многому мы учимся на этих ошибках! Можно на­рочно сделать ошибку в расчете на помощь тех, кто приобрел знания, учась на собственных ошибках, и кто с готовностью принимает поправку от более зна­ющего.

Зейг: И этим ты как бы возрождаешь в них…

Эриксон: Свежесть восприятия.

Зейг: Свойственную детству.

Эриксон: Да. “Мама, я увидю [sic] того-то?” А мама отвечает: “Надо говорить ‘увижу”‘. И ребенок благодарен. Поэтому, когда я неправильно произношу сло­во, меня тут же поправляют и к слушателям возвращается их забытая система ориентиров. Они испытывают чувство умиротворения и благодарности, не по­нимая, откуда это пришло. А лектор тем временем переходит к другому вопросу.

Вот тебе пример. Когда мы с Бетти отправились в свадебное путешествие, Бет­ти не умела водить машину. Мы ехали по пустынной сельской дороге. И вдруг в окно влетела пчела и ужалила ее в колено. Бетти ее прихлопнула и выбро­сила за окно. На первом же повороте я съехал с дороги, остановился и произ­нес с глубоким чувством: “Как я рад, что она ужалила тебя, а не меня”.

Зейг: Не понял.

Эриксон: Я действительно был рад. Ты бы видел ужас и негодование на ее лице! Я ей объяснил, что меня уже однажды ужалила пчела. Я три дня лежал без сознания. При этом сообщении маска ужаса и негодования мгновенно сме­нилась полнейшим ликованием по поводу того, что пчела ужалила именно ее.

Зейг: Сработало желание защитить тебя.

Эриксон: Угу. Вот пожалуйста, жених желает ей зла, а она испытывает чувство благодарности. Она из-за меня прямо в ужас приходила, как только поблизо­сти появлялась пчела. Но тот ужас, который вызвали у нее мои слова, просто невозможно описать. И вдруг вслед за этим страшным смятением следует не­что еще более страшное. Сразу два шока.

Зейг: Интересная последовательность эмоций отрицательное чувство мгно­венно преображается в положительное.

Эриксон: Когда во сне меня кусает комар, я просыпаюсь с поносом и страшной аллергической сыпью по всему телу. Мне приходится по часу отлеживаться в горячей ванне. Поэтому стоит Бетти заметить в спальне комара, как она воо­ружается аэрозолью и хлопушкой.

Зейг: Значит, ты можешь ассоциативно пробудить в пациенте или гипнотизи­руемом желание кого-то защитить и направить это чувство на себя.

Эриксон: Верно. Ей вовсе не хотелось, чтобы ее ужалила пчела, но она почувствовала не больше боли, чем обыкновенный человек от укуса заурядного комара.

Зейг: То есть чувство боли было поглощено другими нахлынувшими на нее эмоциями.

Эриксон: Охватившим ее чувством ужаса от высказанной мной радости, что именно ее укусила пчела, а затем еще более сильным чувством страха при мысли о том положении, в котором она могла бы очутиться на этой пустынной дороге водить машину она не умеет, а я лежу без сознания. Ситуация могла оказаться трагической.

Зейг: Сказав это, ты имел в виду заботу о Бетти, что ей не стоит обращать вни­мания на укус пчелы. Ведь все могло окончиться гораздо хуже.

Эриксон: Нет. Я действительно почувствовал огромное облегчение от того, что пчела выбрала не меня, и только потом осознал, как я выглядел в ее глазах. Я смог поправить положение. Но Бетти сначала охватило жуткое негативное чувство, а затем мощное положительное чувство.

Зейг: Вернемся, пожалуй, к индукции.

Эриксон: Роза проигрывает, и я дал ей покой.

Зейг: Да. Итак, сначала негативное чувство и затем покой, после сопротивле­ния…

Эриксон: Именно это приближающееся поражение и связанные с ним негатив­ные эмоции помогли мне так эффективно внушить ей состояние покоя.

Зейг: Которого ты добился словами “очень хорошо”, и особенно своим тоном. Можешь еще что-нибудь добавить о диагностировании именно характера Розы и ее особой манере сопротивляться?

Эриксон: Общие теории гипноза советуют избегать сопротивления.

Зейг: Да.

Эриксон: Используй его.

Зейг: Согласен. Мне нравится сам замысел: “вынуть запал” из сопротивления и распылить его таким тонким слоем, что от него ничего не остается. Роза про­явила упрямство, но совсем другого рода, чем Салли. Что ты можешь сказать о различии в том, как проявляется сопротивление у Розы и у Салли?

Эриксон: Роза сопротивляется определенной личности, а Салли ведет борьбу на уровне идей.

Зейг: Значит, Роза выбирает прямой конфликт, а Салли вступает в противоре­чие с какой-то мыслью.

Эриксон: Да, с какой-то мыслью. В моем лице Роза защищается от человека вообще.

Зейг: Это замечательно. Мне нравится такое разграничение.

Эриксон: Я хотел бы обратить ваше внимание на то, как она мне помогала. Вполне естественно, что пациент может сопротив­ляться и делает это. Я предполагал, что она будет противодей­ствовать мне.

Эриксон: Я сказал: “Пациент может сопротивляться” и она тут же проявила сопротивление.

Зейг: Когда пошевелилась?

Эриксон: Угу. Да. Чтобы устроиться поудобнее.

Зейг: Перемена позы приближает ее к тебе. Она придвигается к тебе поближе и устраивается удобнее, облокотившись на подлокотник. Все это она продела­ла, когда ты произнес слово “сопротивление”.

Эриксон: Да.

Зейг: Значит, сопротивляясь, можно двигаться и в положительном направ­лении.

Эриксон: Слово “сопротивление” приобретает новый смысл. Оно означает “по­кой, удобство”, и я одобряю ее способность сопротивляться.

Зейг: До сих пор ты разговаривал с ней непосредственно или говорил о ней косвенно, но как только она закрыла глаза, ты отстранился от нее, интонаци­онно изменил голос и переключился на группу. Почему?

Эриксон: Пусть она наслаждается покоем. Она его заработала, пусть им на­слаждается. Я отстранился из уважения к ее покою.

Эриксон: И тем самым прекрасно проиллюстрирует такое проти­водействие.

Эриксон: Вот она отодвинулась от меня, она проверяет надежность полученно­го через сопротивление покоя. Она все еще наслаждается им. Говоря другими словами, покой ее заслуга.

Зейг: Ты использовал слово “противодействие”, когда сказал, что она “прекрас­но проиллюстрирует такое противодействие”. Таким образом, чувство сопро­тивления приобретает еще один положительный оттенок.

Эриксон: Сама того не сознавая, она сейчас распрямит ноги. Но ей хочется доказать, что ей это не надо. Все правильно. Каждый па­циент всегда хочет малость поупираться. Здесь врач должен пой­ти ему навстречу. (Пауза. Роза наклоняется вперед, но ноги на рас­прямляет.)

Эриксон: “Каждый пациент всегда хочет малость поупираться”. С моего разре­шения, она будет настаивать на своих скрещенных ногах. Так как всегда хо­чется хоть малость поупираться. Например, вот шарик, вот куколка и вот ма­шинка это тебе, а это мне.

Зейг: Да, это детский подход.

Эриксон: Детей учат делиться своими игрушками, а все-таки это мое. Ким, как дитя Востока (Ким приемная внучка доктора Эриксона), унаследовала мышление многих тысяч поколений вьетнамцев. Ким хватило года, чтобы вну­шить Бетти Алисе одну, по ее мнению, весьма замечательную мысль. (Бетти Элис удочерила Ким, когда ей было девять месяцев от роду.) Двухгодовалая Ким внушала ей: “Это игрушки Дэвида, только Дэвид может с ними играть. Это игрушки Майкла, только Майкл может с ними играть. Это мои игрушки, только я с ними играю. Это наши игрушки, и мы все с ними играем”. Для тысяч поко­лений вьетнамцев “этот участок земли мой”. И вот поколение за поколени­ем обрабатывают один и тот же участок земли одним и тем же допотопным способом.

Зейг: Ты хочешь сказать, что существует расовая форма сознания?

Эриксон: В нашем мозгу миллиарды клеток, способных реагировать на милли­арды разных раздражителей. Функции клеток мозга очень специализированы. Если ты принадлежишь к народу, где из поколения в поколение использова­лись лишь определенные клетки мозга, любой сигнал, получаемый младенцем извне, приводит в действие эту многовековую схему. Возьми, например, евре­ев. Тысячелетиями они подвергались преследованиям. Они могут и между со­бой воевать, причем весьма жестоко, но стоит вмешаться народу другой нацио­нальности, как они тотчас объединяются против незваного пришельца. Распри побоку, евреи объединяются против общего врага.

Эриксон: Разве не так?

Зейг: Так.

Эриксон: Норвежцы известны как потомственные мореплаватели и исследова­тели новых земель, со временем они распространились по всему свету. И гре­ки поколениями оставались греками и, добравшись до Америки, основали большую колонию. Уже четвертое поколение греков в Америке все равно гово­рят по-гречески. Они держатся вместе, не откалываются. Ливанская колония всегда остается ливанской колонией, а сирийская — сирийской. Зато норвеж­цы рассеялись по всему свету.

Американцы тоже повсюду распространились. Понимаешь, в тех, кто рождает­ся с одинаково функционирующими клетками мозга, уже заложена определен­ная модель поведенческих реакций.

Вчера я разговаривал с очень умным польским евреем. Он был в полном отча­янии. Мы проговорили с ним часа два. “Что я сделал не так, вопрошал он, — что мои родившиеся в Соединенных Штатах дети не уважают старые польские обычаи?” Единственное, что он мог понять, — это старые польские обычаи. Сам он работает мясником, а сын у него физик-ядерщик. Сердце ста­рика разбито. Его сыну следовало стать мясником. Его жена добрая домохо­зяйка. Дочь хочет сделать карьеру. А он все повторяет: “Что я сделал не так, что мои дети пошли не по тому пути?”

Есть народы, где семья, владеющая участком земли, скажем, тысячу лет, все еще продолжает обрабатывать его, хотя он уже не в состоянии прокормить их всех.

Зейг: Эти культурные отличия весьма стойки, они вошли в плоть и кровь.

Эриксон: Настолько вошли, что приходится прибегать к окольным путям, чтобы предостеречь ребенка от естественной поведенческой реакции.

Зейг: Можно это как-то связать с нашей видеозаписью?

Эриксон: Возьмем Розу. У нее свое особое представление об отношениях муж­чины и женщины.

Зейг: Потому что она итальянка?

Эриксон: Совершенно верно.

В Милуоки живет один мой хороший приятель. Он успешно практикует там как психотерапевт. Приходит к нему пациент с нервным срывом, итальянец по про­исхождению, и рассказывает: “Я приехал сюда с родины вместе с женой. Она целыми днями только и делает, что сплетничает с соседками. Я прихожу с ра­боты, сам готовлю себе еду, сам занимаюсь стиркой. Вся работа по дому на мне”. Мой приятель спрашивает: “Вы родом из каких краев Италии?” Он отве­тил: оттуда-то. “А ваша жена откуда родом?” Он назвал другое место. Тогда мой друг объяснил ему: “Вы выросли в тех краях Италии, где принято, чтобы муж­чины относились к своим женам с добротой. А ваша жена родом из мест, где любящий муж выражает свои чувства тем, что исправно поколачивает свою по­ловину. Когда вы придете домой и не обнаружите никаких признаков обеда, всыпьте своей жене как следует и добавьте на словах: “Чтобы к моему приходу обед был на столе”. Результат превзошел ожидания, а все потому, что муж про­явил любовь, ведь в ней с детства было заложено: бьет значит любит.

Индивидуальность Розы проявляется в том, что она держится с мужчинами не­зависимо, словно бросая им вызов докажите, что вы сильнее. Вот и следует доказывать.

Зейг: Кажется, Карл Витакер сказал, что любое лечение начинается с борьбы. И терапевт должен быть готов к этой борьбе, иначе не получится никакой психотерапии. Каждый пациент приходит и начинает испытывать тебя на прочность.

Эриксон: Он хочет выяснить, есть ли у тебя достаточно сил, чтобы помочь ему, а это подразумевает борьбу. Или ты мягкий и покладистый, как хотелось бы, или, напротив, сильный и напористый, что и требуется?

Один молодой доктор, грек по национальности, был, кажется, трижды женат. И каждый раз его выбор падал на американку. Он был родом из тех мест в Гре­ции, где были сильны матриархальные устои. Каждую новую попытку создать семью его мать сопровождала напутствием: “Вот поживешь с ней несколько месяцев, а потом я тебя с ней разведу, и ты сможешь посвататься к другой де­вушке”. Об этом я узнал от самого доктора. Я выслушал и его мать, которая мне поведала каким, по ее представлениям, должен быть настоящий жених. В свадебное путешествие он должен отправиться со своей мамочкой, а невеста пусть сидит дома. И вообще, она должна быть рабыней матери мужа. Прибли­зительно представляя, каковы будут последствия моих слов, я все же твердо заявил, что ее сын американец и имеет право жениться на ком хочет. А по­скольку мамаша проживает в Америке, то не имеет права превращать жену сына в свою рабыню. Сын слушал, вытаращив глаза, а мамаша разразилась по­током греческих слов. Сын был потрясен. Он даже не догадывался, что его ма­маша знает подобные выражения.

У меня на приеме была одна девушка, родом из Испании, из мест, где, наобо­рот, преобладал патриархат. Там невеста отправлялась в свадебное путеше­ствие с отцом, а жениха оставляли дома.

Она оказалась мудрой пациенткой. Когда я навестил ее с мужем после свадьбы, меня представили ее отцу, который приветствовал меня словами: “Так это вы тот человек, который посоветовал моей дочери отправиться в свадебное путе­шествие с мужем, и теперь она не перестает мне твердить, что у меня нет ни­каких прав”. “Совершенно верно”, — ответил я.

А свекровь-гречанка каждый Божий день заявлялась в дом к невестке и давала указания, что ей делать, что готовить, как расставить мебель. Пока я не сказал ей: “Я предупредил вашу невестку, что когда у нее иссякнет терпение, пусть скажет: “Ты хочешь, чтобы я вызвала доктора Эриксона?”

Зейг: Обращение к высшему авторитету.

Эриксон: Свекровь немедленно испарилась. А вот у Беатрисы (имя пациентки, о которой Э. рассказывает З.) родная мать была невыносимый диктатор. Она пришла ко мне и стала излагать свои требования к Беатрисе. Я ответил: “Вы так много времени проводите рядом с Беатрисой, что вам следует отправиться к себе домой”. В тот же день ко мне зашла Беатриса и сообщила: “Мама так ра­зозлилась, что немедленно отправилась домой пешком”. Ничего себе, шесть миль пути до того места, где она живет. “Она отправилась пешком в аэропорт, даже не захотела, чтобы я ее подвезла”.

Зейг: Меня трогает твоя готовность помочь в подобных ситуациях. Твое вме­шательство отличается крайней решительностью.

Эриксон: В процессе лечения сталкиваешься с различными моделями поведе­ния. И надо уметь определить, насколько решительным должно быть вмеша­тельство.

Зейг: Вернемся к видеозаписи. Мы остановились на том, что Роза оказывает сопротивление. Ты говоришь о сопротивлении и о том, что она собирается рас­прямить ноги. Затем ты говоришь, что она постарается настоять на своем. По­этому она так не хочет распрямить скрещенные ноги. Упорство, видимо, ассо­циировалось у нее с сохранением первоначальной позы.

Эриксон: Не надо делать из пациента раба. Надо просто пытать­ся помочь ему. Вы требуете от него сделать то одно, то другое, а ведь каждый из нас вырос с убеждением, что никто не смеет сде­лать из него раба и он не обязан выполнять чьи-то приказы. И чтобы пациент раскрыл для себя свои возможности, приходится прибегать к гипнозу. Он узнает, что ему под силу сделать даже то, что, по его мнению, противоречит его желаниям. (Роза откры­вает глаза. Салли покашливает. Э. обращается к Розе.) Что же ты думаешь по поводу того, что я выбрал тебя?

Роза: Мне хотелось проверить, смогу ли я не поддаться вашему воздействию.

Эриксон: Гак. (Салли кашляет.)

Зейг: Обрати внимание на Салли с ее кашлем, это очень интересный момент. Смотри, что произойдет через мгновение после ее кашля. Твое внимание до­вольно надолго было отвлечено от Салли. Ты задаешь Розе вопрос: “Что же ты думаешь по поводу того, что я выбрал тебя?” В вопросе чувствуется позитив­ная нагрузка, и это в какой-то мере упреждает возможную негативную реак­цию Розы. Ее сознание одобрительно воспримет тот факт, что твой выбор пал на нее.

Эриксон: Ну-ка, прокрутим назад. Смотри, как Роза повернула руку ладонью ко мне. Рука открылась в мою сторону (Снова просматриваем эту часть плен­ки.)

Зейг: Она отклонилась назад, а затем подалась вперед.

Эриксон: И все с открытой ладонью.

Зейг: Да, как будто хочет что-то получить.

Эриксон: Угу.

Роза: Вот видите, я могу распрямить ноги. (Она распрямляет ноги, а затем снова скрещивает их. Салли смеется и кашляет. Э. мгнове­ние молчит.)

Эриксон (Розе): Я же сказал, что ты распрямишь ноги. Роза: Хм-м?

Эриксон: Я сказал, что ты распрямишь ноги.

Роза: Да, я могу.

(Салли кашляет, и кашель вынуждает ее пошевелить левой рукой. Кто-то из студентов дает ей таблетку от кашля, и она кладет ее в рот. Затем она разводит руки в стороны и пожимает плечами в сто­рону Э.)

Салли: Разве вы мне говорили, что я буду кашлять? (Смеется, до­трагивается до Э. и снова кашляет.)

Эриксон: Кашель ее собственность, и она его использует.

Зейг: Да. Она хочет по-своему доказать тебе это. Она берет таблетку от кашля, пожимает плечами в твою сторону, руки у нее раскрыты. Кашель ей понадо­бился, чтобы освободить парализованную руку. Она заметила появление симп­томатического кашля. Она умница и поняла, что этим можно воспользоваться, чтобы освободить руку.

Эриксон: Она великолепно это продемонстрировала.

Зейг: Да, просто великолепно.

Эриксон: О, какой ловкий, искусный ход! (Салли кашляет и прикры­вает рот рукой.) Ай да умница, как интересно и хитро сумела овла­деть своей левой рукой.

Зейг: Очень удачный ход. Ты сказал: “О, какой ловкий, искусный ход”, “Как ин­тересно и хитро сумела овладеть своей левой рукой” и сделал легкую пау­зу.

Эриксон: Я оценил ее ход.

Зейг: Да, оценил.

Эриксон: Я дал ей почувствовать мое одобрение.

Эриксон: Гы отделалась от паралича руки, начав кашлять. (Салли кивает и кашляет.) Как это тебе удалось? (Салли смеется и кашля­ет.) Да, рабыни из тебя не получится.

Салли: Думаю, нет .

Эриксон: Гы устала держать левую руку так высоко, как же ее опу­стить? — вот ты и начала кашлять… (Салли смеется)… и смогла опустить. (Салли вздыхает и смеется.)

Кристина: Можно спросить насчет того, что рука устала? Я счи­тала, что в трансе человек не устает, в каком бы неудобном по­ложении он не находился. Это заблуждение? У тебя правда рука ус­тала… лежать так высоко? Или тебе стало неудобно сидеть в таком положении?

Салли: Хм, я ощущала, э-э… Мне было как-то не по себе… вроде чув­ство напряжения, но… м-м-м… я бы еще могла так сидеть.

Кристина: Могла?

Салли: Мне казалось, что могла. Да… сидеть так еще довольно долго… Хм-м. Знаете, было какое-то странное состояние, я…

Эриксон: Она могла бы сидеть так еще довольно долго.

Зейг: Да, могла бы. Ты отключился от Салли с ее противоречивым желанием, с одной стороны, быть объектом твоего внимания, а с другой, сидеть где-нибудь позади. Ты занялся Розой, и Салли, со своей парализованной рукой, почувство­вала себя заброшенной. Именно тогда она нашла выход: с помощью начавше­гося кашля освободила руку и в то же самое время весьма искусно вернула к себе твое внимание.

Эриксон: И продемонстрировала, что она правша.

Зейг: Я не заметил. Что она сделала?

Эриксон: Освободив левую руку, она все старалась прикрыть рот правой рукой.

Зейг: Угу.

Эриксон: То есть совершенно определенно она старалась освободить левую руку, чтобы прикрыть рот. Хотя для нее гораздо естественнее было бы при­крыть его правой рукой. (Э. показывает на своих руках.)

Зейг: Значит, она освободила левую руку, чтобы прикрыть рот, в то время как она правша и ей всего лишь надо было сделать это свободной правой рукой.

Эриксон: Салли продемонстрировала тонкий анализ ситуации.

Зейг: Причем она все понимала. Осознавала, почему у нее возник этот симп­том. Но это неважно. Не имеет значения, что она действовала осознанно.

Эриксон: Правильно.

Зейг: Дальше происходит следующее: Кристина задает вопрос. Салли начинает объяснять Кристине свои ощущения. То есть они как бы перехватывают иници­ативу, но ты этого не допускаешь. Ты прерываешь Салли во время ее ответа Кристине и снова становишься центром внимания.

Эриксон (перебивает Салли, обращаясь к Розе): Гебя зовут Кэрол, верно?

Эриксон: Гебя зовут Кэрол?

Роза: Меня? Нет.

Эриксон: А как?

Роза: Вы мое имя спрашиваете? (Э. утвердительно кивает.) Роза.

Эриксон (озадаченно): Роза?

Роза: Как цветок “роза”.

Зейг: Ты снова переключаешь все внимание на Розу, не давая Салли возможно­сти привлечь внимание к своему кашлю. Ты преследуешь поставленную цель работа с Розой.

Эриксон: Я держу ситуацию под контролем. Салли и Кристина пытаются пере­хватить внимание. Но я снова овладеваю ситуацией, причем Кристина этого даже не осознает.

Эриксон: Хорошо. Итак, я заставил Розу продемонстрировать свое сопротивление.

Зейг: А она придвинулась ближе.

Эриксон: Да.

Зейг: Она с интересом ждет, что ты скажешь.

Эриксон: Она по-другому понимает слово “сопротивление”.

Зейг: Она устраивается в той же удобной позе, какую приняла, когда ты упомя­нул раньше слово “сопротивление”. Дополнительное подтверждение.

Эриксон: И Роза оказалась просто на высоте. Она продемонстриро­вала сопротивление, а затем и покорность, потому что глаза у нее все-таки закрылись. Как тебя зовут? (Обращается к Салли.)

Салли: Салли.

Эриксон: Салли. Итак, мне удалось показать, как Роза противится, но в конце концов уступает. (Салли улыбается.) А вот Салли, что­бы освободиться, раскашлялась и тоже проявила сопротивление.

Эриксон: Она пододвинулась вперед.

Зейг: Когда ты повторил слово “сопротивление”. (Еще раз просматриваем часть пленки с индукцией, чтобы убедиться, что Роза действительно поше­велилась при слове “сопротивление”.)

Зейг: Когда ты произнес “сопротивление”, она пододвинулась вперед и села поудобнее. Удивительно.

Эриксон: У нее было время “переварить” это слово.

Зейг: Да, и отреагировать, причем на совершенно подсознательном уровне. У нее уже выработался рефлекс. Ты произносишь слово “сопротивление”, и она тут же начинает поудобнее устраиваться в кресле.

Эриксон (Розе): Это ты подала Салли пример, последовав которо­му, она освободила руку.

Роза: Честно говоря, я закрыла глаза, потому что так было про­ще. Иначе вы продолжали бы повторять, чтобы я их закрыла. О’кей, сказала я себе, пожалуй, надо закрыть, чтобы вы перестали повторять одно и то же.

Зейг: Вот сейчас ты одобряешь Розу. Ты говоришь: “Это ты подала Салли при­мер, последовав которому, она освободила руку”. Почему ты одобряешь Розу за то, что она показала пример?

Эриксон: Надо пользоваться любым поводом, чтобы отдать человеку должное. Обращенное к Розе слово “сопротивление” Салли обернула в свою пользу. Я высказал свое одобрение Розе, но его в определенной мере приняла на свой счет и Салли.

Зейг: Приняла на свой счет и Салли. Замечательно. Тем самым между ними устанавливается определенная связь.

Эриксон: Гак. Но ты закрыла их. А Салли оказала сопротивление, следуя твоему примеру, правда, косвенно, через кашель. (Салли улыбается.) Умница. (Салли кашляет и прочищает горло.) А как ты собираешься освободить ноги? (Салли смеется.)

Салли: Хм, да просто освобожу. (Э. ждет. Салли смеется.) Вот смот­рите. (Прежде чем пошевелить ногами, Салли озирается вокруг. Э. смотрит ей на ноги и ждет.)

Эриксон: Забавная ситуация, но это не ребячливость.

Эриксон: Со мной.

Зейг: Она играет с тобой.

Эриксон: Она словно делится со мной чем-то забавным. Как будто только мы двое знаем, в чем дело.

Зейг: И тогда ты делаешь так, чтобы ее чувство сопротивления приобрело по­ложительный оттенок?

Эриксон: Чтобы ее ощущение общей со мной тайны приобрело положительный оттенок.

Зейг: Да, но до того, как она пошевелилась, у нее могли бы появиться отрица­тельные ощущения. Но ты это предотвратил, воспользовавшись ее кашлем. Ты похвалил ее за ум и сообразительность. Теперь ты спрашиваешь, как она соби­рается двигать ногами, и тем самым закрепляешь ее транс и свой контроль над ситуацией, но все это в шуточной форме.

Эриксон: Нам обоим нравится эта игра. Так и должно быть.

Зейг: Чему еще ты учил группу, проводя эту индукцию?

Эриксон: Установлению позитивного раппорта.

Эриксон: Видите, что она сделала? Для начала воспользовалась ви­зуальной подсказкой. Она поискала, куда бы ей переставить ногу.

Зейг: Сначала она посмотрела, куда бы ей переставить ногу. Это была сенсор­ная реакция.

Эриксон: Да, ее сенсорная реакция. Произнесенное мною слово “визуальный” побудило ее к зрительному действию.

Зейг: Прежде чем пошевелить ногами, она осмотрелась, и ты снова отмечаешь здесь диссоциацию.

Эриксон: Угу, и держу эту диссоциацию под контролем. Своим сотрудниче­ством она сама помогает мне поддерживать контроль.

Эриксон: Сенсорный процесс понадобился ей, чтобы вызвать мы­шечную реакцию. (К Салли.) Как ты теперь встанешь?

Салли: Вот так и встану. (Салли со смехом смотрит вниз, затем с усилием отрывается от кресла, упершись руками, и встает. Э. смеется.)

Эриксон: Гы всегда встаешь с таким усилием? (Салли смеется и прочищает горло.)

Эриксон: Она переориентируется в своих мускульных движениях.

Зейг: Да, но это медленный процесс, и она снова смиряется с трансом. А ты сразу же снова вспоминаешь о конфете. Когда в трансе она ощущала себя ма­ленькой девочкой, ты внушил ей, что она получила от тебя конфету. Напоми­нание о конфете помогло установить раппорт и доверие.

Эриксон: Гы уверена, что съела конфету?

Салли: Сейчас, что ли, или раньше?

Эриксон: Раньше.

Салли: Да, конечно. Но я помнила, что это было внушение.

Эриксон (придвигается ближе к Салли): Как ты думаешь, ты сейчас совсем проснулась?

Зейг: “Как ты думаешь, ты сейчас совсем проснулась?” Это прелюдия к следую­щему трансу. Ты заговорил о конфете, а это переориентировало ее на преды­дущий транс, стало быть, все готово для следующего. Это замечательная рабо­та, помнишь, ведь у нее были сомнения. У нее очень уклончивый характер, а тебе удается направить ее сомнения в положительное русло.

Салли (смеется): Да, думаю вполне проснулась.

Эриксон: Вполне проснулась. Сейчас ты не спишь?

Эриксон: Она слегка приблизилась ко мне.

Зейг: В этот момент Салли придвинулась к тебе. Затем она говорит: “Вполне проснулась”. Ты спрашиваешь ее в упор и ждешь конкретного ответа на свой вопрос: “Ты проснулась?” Она отвечает “да”, и ты спрашиваешь: “Ты уверена?” Обычно она сомневается в своих ответах, но в предложенном тобою контексте ее сомнения приобретают положительное направление.

Салли: Нет , не сплю.

Эриксон: Гы уверена?

Салли (смеется): Да.

Эриксон медленно поднимает ее левую руку. Руки у нее были сло­жены в замок, он разъединяет их и поднимает левую руку за запястье.

Салли: Рука как будто не моя. Эриксон: Что?

Салли: Рука словно не моя… Когда вы это делаете. (Э. отводит руку, и рука Салли каталептически повисает. Э. смеется, и Салли смеется.)

Эриксон: “Рука словно не моя”. Я поддерживал с ней постоянный контакт; у нее было время подумать: “Рука не моя”.

Зейг: Сначала ты заставляешь ее четко ответить, что она проснулась. Голос при этом у тебя резковат, поэтому она так уверенно отвечает. Затем ты подни­маешь ее руку, как делал в первом трансе, и говоришь: “Теперь ты не так уве­рена, что не спишь”. Как правило, ее утверждения нечеткие, уклончивые. Твоя формулировка “не так уверена” сродни ее обычной манере, и она соглашается, что она не так уверена, что не спит.

Салли (улыбаясь): Да, не так уверена. Я не ощущаю тяжести пра­вой руки, моя правая словно ничего не весит .

Эриксон: Не ощущает тяжести. Вот и ответ на твой вопрос, не так ли? (Обращается к Кристине.)

Эриксон: Смотри, Роза поднимает левую руку к лицу.

Зейг: Подражает.

Эриксон: Роза поднесла руку к лицу.

Зейг: Роза подражает Салли?

Эриксон: Угу. И старается убедиться, что может опустить руку обратно.

Зейг: То есть в одно и то же время она подражает и сопротивляется. Ей хоте­лось узнать нечто на собственном опыте. Она экспериментировала на бессоз­нательном уровне, прислушиваясь к собственным ощущениям.

Эриксон: Но вначале она поднимает руку, вовсе не ощущая самого движения. Она осознала, что ее рука движется, только когда опускала ее. Давай внима­тельно просмотрим эту часть еще раз.

Эриксон (к Салли): Можешь ее так держать или рука поднимается к лицу? (Э. делает движение левой рукой вверх.)

Зейг: Мне кажется, ты сделал интонационное ударение на первой части пред­ложения: “Можешь ее так держать?”, и левой рукой смоделировал движение. Но, мне кажется, она отреагировала на подчеркнутую интонацию. У нее был выбор. Поскольку у нее сильнее выражена словесная ориентация, чем визу­альная, она отреагировала на интонацию.

Эриксон: Вот почему так важно изучать, изучать и еще раз изучать того, с кем работаешь.

Зейг: Не уставай напоминать мне об этом.

Эриксон: Я напомнил потому, что ты не заметил, что у Розы движение руки вверх отличалось от ее движения вниз.

Салли: Хм-м. Вероятно, смогу так удержать.

Эриксон: Приглядывай за рукой. Думаю, она поднимается вверх.

Салли: Э-э… нет. (Отрицательно качает головой.)

Зейг: Ты внушаешь поднятие руки, тем самым снова контролируя и направляя последующие действия.

Эриксон: Она начнет подниматься небольшими рывками. (Пауза. Салли смотрит прямо перед собой, затем переводит взгляд на Э. Сал­ли отрицательно качает головой.) Гы, возможно, почувствовала пер­вый рывок. Вот она поднимается. (Салли смотрит на свою руку.) Видишь этот рывок?

Зейг: Здесь слово “рывок” может быть истолковано двояко. Помнишь, Салли опоздала. Она неоднократно повторяла, что чувствует себя неловко оттого, что прервала занятия. В то время, как ты говоришь о “рывках” и вы наблюдаете за ними, в поле ее периферического зрения должна находиться вся группа. Ты хотел вызвать у нее одну из двух ассоциаций — избавить ее от чувства нелов­кости или, наоборот, напомнить о нем?

Эриксон: Нет, не хотел.

Салли: Когда вы говорите, я действительно чувствую.

Эриксон: Что?

Салли: Когда вы говорите о толчке, я его чувствую.

Эриксон: А всех рывков ты не чувствуешь?

Салли: Хм-м-м.

Эриксон, взяв ее руку за запястье, медленно и постепенно подталки­вает ее вниз. Затем он убирает свою руку.

Эриксон: Я очень мягко и настойчиво подталкивал ее руку вниз.

Зейг: Да, и Салли сопротивлялась.

Эриксон: Я пригибал ее руку вниз, затем перестал. Рука приостановилась в приподнятом положении, но потом опустилась в точном соответствии с при­данным мною направлением.

Зейг: Можно еще раз подчеркнуть, что она признает твою власть, особенно на несловесном уровне.

Эриксон: Я опускал твою руку, а ты сопротивлялась, верно?

Зейг: Она сопротивлялась, когда ее руку опускали, таким образом, в слово “со­противление” вкладывается новое ощущение. Она препятствовала тому, чтобы ее руку опустили.

Эриксон: Но она продолжала поддерживать установившуюся со мною связь. Зейг: Именно так. Ты дал точное определение.

Салли: Да.

Эриксон: Зачем?

Салли: Гак, как было, тоже неплохо. (Смеется.)

Эриксон (улыбается): Гак, как было… неплохо.

Зейг: Ты заканчиваешь с ней второй транс и начинаешь рассказывать историю о “Золотых Ножках”. Смысл ее в том, что можно выйти победителем из самых сложных перипетий. Салли оказалась в центре твоего внимания, ты заставил ее пережить очень сложные чувства, когда в самом начале дня поставил ее в неловкое положение на глазах у всех. Затем ты рассказал другую историю, приблизительно о том же, что произошло с Салли, но с положительной концов­кой. То есть, чтобы увереннее ощущать себя в жизни, нужны большая гибкость и широта взглядов.

Хорошо. Какова цель второго транса у Салли, с поднятием руки рывками?

Эриксон: Я здесь преследовал несколько целей. Я работал со всей группой, но для иллюстрации выбрал Салли, а затем счел уместным подкрепить показанное историей, которая как раз подходила лично к Салли и оказалась интересной для всей группы.

Зейг: Да, ты одновременно обучал и всю группу. Тонкая работа, ничего не ска­жешь. Ты излагаешь некое положение, затем в качестве иллюстрации расска­зываешь соответствующую историю и потом демонстрируешь то же самое “жи­вьем”, в аудитории. А зачем все-таки понадобился второй транс с движением руки?

Эриксон: Могу рассказать тебе историю. Как-то в Англии один молодой чело­век зашел в клуб для пожилых джентльменов. Затеяв разговор с одним из чле­нов клуба, он спросил: “Вам приходилось заниматься горным восхождением?” “Да, однажды”, — ответил старший. Они перешли на другую тему. “Вам прихо­дилось путешествовать за границей?” спросил молодой. “Да, однажды”, — ответил старший. Тут в гостиную вошел сын пожилого джентльмена. После­дний представил сына своему собеседнику: “Это мой сын”. “Единственный сын?” поинтересовался молодой человек.

Я не хотел, чтобы это был единственный транс, ибо тогда все замыкается на этой единичности. Если возможен второй транс, то возможен и третий, и чет­вертый, и пятый. А знание этого позволяет логически продолжить мысль: “Я могу получить транс и через десять лет”.

Зейг: Продолжить мысль в будущее. Хорошо.

Так, я хочу прояснить с твоей помощью еще один момент. С предельной точно­стью ты работаешь с Салли и Розой, не выпуская из виду ничего из происходя­щего. Ты работаешь с клиентом в теснейшем контакте и с предельной точно­стью. Но когда ты переходишь к своим рассказам и назидательным историям, слушатели обычно не воспринимают их “прицельную” направленность. Это как в рассказах О’Генри — все разъясняется только к развязке. Но они не улав­ливают тех тонких ходов, которые привели именно к этой развязке. В своей преподавательской методике ты не придаешь этому особого значения. Кто уловил, тот уловил, а нет, так нет.

Эриксон: Людям свойственна лень. Если я начну вникать в тонкости, им все надоест.

Представь, как много людей, познакомившись с нашим учебным анализом, поймут, что они проглядели массу деталей. А ведь им казалось, что они все за­метили.

Я помню как ко мне через месяц после занятия пришел доктор Р. с расшифров­кой стенографической записи этого самого занятия. Он попросил объяснить какое-то слово, скажем, на восьмой странице. Затем на шестнадцатой странице я объяснил ему другое слово, исходя из данного мною толкования слова на восьмой странице. “Вы это, верно, сейчас придумали?” усомнился Р. “Нет, давайте еще раз просмотрим старую запись”. Я объяснил ему, что чуть-чуть необычное толкование слова может через восемь страниц привести к совер­шенно новому его толкованию.

Два месяца спустя доктор Р. опять явился ко мне с записью того же занятия и опять попросил дать ему разъяснения по поводу отдельных мест. Он попросил другую секретаршу сделать новую расшифровку, а затем сверил мое первое толкование с повторным, и они сошлись слово в слово. Доктор Р. научился подробно все записывать, но он не мог понять, что я вижу гораздо больше под­робностей, чем он.

Люди так самонадеянны. Когда доктор Р. в первый раз пришел ко мне со своей женой, у нее на ногах были сандалии на босу ногу. Он познакомил меня с же­ной, и я попросил ее оставить нас вдвоем с мужем. “Вы давно женаты?” спросил я. “Пятнадцать лет”, — ответил он. “И вы пришли ко мне, чтобы на­учиться наблюдательности?” — “Да”.— “Вот вы женаты 15 лет. У вашей жены есть перепончатые пальцы на ногах?” “Нет”, — ответил он. “Однако это так. Когда я ее позову, не смотрите ей на ноги. Я задам ей тот же вопрос”. Когда она вошла в кабинет, я спросил, есть ли у нее перепончатые пальцы на ногах. Она сказала: “Нет”. “Вы уверены?” переспросил я. “Да”, последовал от­вет. “Ваш муж тоже уверен. Давайте посмотрим и убедимся”. Между вторым и третьим пальцами обеих ног были перепонки. Люди так самонадеянны.

Зейг: У себя под носом не видят.

(Далее Э. рассказывает З. еще несколько историй. Их цель — тренировка зри­тельной памяти и умение доверять своему бессознательному.)

Нет комментариев