Демонстрации Дж.Зейг: Семинар с М. Эриксоном

Из книги Дж. Зейга “Семинар с М. Эриксоном”

ПЯТНИЦА
(На сегодняшнем занятии присутствует Сид Розен, психиатр из Нью-Йорка и давний знакомый доктора Эриксона. Он сидит в зеленом кресле.)
Эриксон: Сегодня утром мы с женой обсуждали одну проблему — ту ориента­цию, которую люди получают в начале жизни. Мы отметили разницу в жиз­ненной ориентации ребенка, выросшего в городе, и ребенка, выросшего в сельской местности.
Сельский ребенок приучен вставать с восходом солнца и все лето работать после заката солнца, до позднего вечера, с мыслями о будущем. Сначала сев, потом ожидание урожая, затем его уборка. Вся работа на ферме ориентирова­на на будущее.
Городской ребенок ориентирован на то, что происходит в настоящем. А в об­ществе, где в ходу наркотики, ориентация на “настоящее” чрезвычайно прими­тивна. Это очень ограниченная ориентация.
Когда к вам приходит пациент, следует вначале определить его ориентацию. Ждет ли он чего-то от будущего, действительно ли он направлен вперед? Сель­ский ребенок уже по своей природе нацелен на будущее.
Я вам приведу пример из собственного опыта. У нас был заросший кустарни­ком участок в 10 акров. Целое лето я раскорчевывал его. Осенью отец вспахал этот участок, перепахал еще раз весной и засеял овсом. Овес удался на славу, и мы рассчитывали собрать отличный урожай. В конце лета, помню, было это в четверг вечером, мы отправились взглянуть на наш овес и прикинуть, когда можно начинать уборку. Отец осмотрел отдельные стебли и заключил: “Это бу­дет не просто богатый урожай по 33 бушеля с акра, а невиданный урожай по 100 бушелей с акра, и начинать уборку можно со следующего понедельника”.
Счастливые, мы возвращались домой, мечтая о тысяче бушелей овса и о том, сколько за них можно выручить, как вдруг начался мелкий дождь. Вскоре он разошелся и лил всю ночь четверга, и всю пятницу, и всю субботу, и все вос­кресенье. Дождь прекратился только в понедельник утром. Когда мы, по коле­но в воде, добрались до поля, весь овес полег, ни одного стоячего стебля. Отец произнес: “Надеюсь, овес достаточно созрел, чтобы прорасти. Тогда осенью у нас будет зеленый корм для скота. А в новом году и дела будут новые”.
Вот это истинная ориентация на будущее, столь необходимая в сельском хо­зяйстве.
Городской подросток ориентирован на “сейчас”. Обычно ориентацию на буду­щее горожанин получает несколько раньше сельского жителя. Для сельского юноши это постоянная ориентация. Он знает, что молодость есть молодость и надо погулять в свое удовольствие, что он и делает, но несколько позднее, чем городской юноша. Последний спешит не упустить настоящий момент, а сельс­кий юноша не торопится.
В обществе, отравленном наркотиками, ориентация на будущее утеряна. Допу­стим, становится известно, что кто-то умер от слишком большой дозы, это зна­чит, что у торговца, который продал героин, очень крутой товар. И все броса­ются его разыскивать, чтобы получить более сильный укол, более мощный эф­фект. Те, кто прошел через наркотический психоз, через ломку, все равно воз­вращаются к “ангельской пыльце”, и опять психоз, и в третий раз психоз. Еще долго у них будет вырабатываться ориентация на будущее.
Теперь вот что. Меня попросили, хотя бы в общих чертах, изложить возник­новение и развитие сексуальной жизни человека. (Примечание. Еще до заня­тия я попросил Эриксона затронуть эту тему в пятницу.)
Секс — явление биологическое. Для мужчины это заурядное событие, которое ему даже лишнего волоска в усы не добавит. Опыт местного значения, так сказать.
Для женщины, чтобы ее сексуальный опыт был полным, это означает в биоло­гическом отношении: зачатие, девятимесячный период беременности, роды, постоянный уход до шести-девяти месяцев и затем воспитание ребенка до 16—18 лет.
Когда женщина начинает жить активной половой жизнью, происходит пере­стройка всей ее эндокринной системы. Изменяется количество кальция в кос­тях. Едва заметно изменяется линия волос на лбу, надбровные дуги слегка вы­ступают. На миллиметр, может, на долю миллиметра удлиняется нос, губы ста­
новятся полнее. Изменяется угол челюсти, слегка тяжелеет подбородок. Уве­личиваются или уплотняются жировые отложения на груди и бедрах, переме­щается центр тяжести. В результате меняется осанка, походка. Женщина при ходьбе уже по-другому двигает руками и совсем по-другому держится. Наблю­дательный человек мгновенно замечает все эти перемены. Потому что с био­логической точки зрения в сексуальной жизни участвует все тело женщины. Наблюдая за ходом беременности, можно видеть, как изменяется все тело жен­щины, оно продолжает меняться и в период вскармливания грудью.
Одна из моих сестер отчаянно старалась забеременеть в течение 13 лет. По­скольку она видела во мне только брата, то не принимала меня всерьез как ме­дика, что, кстати, часто случается среди родных. Поэтому она принимала к себе новорожденных младенцев, по какой-либо причине оставшихся без роди­телей, и нянчила их до тех пор, пока не находился усыновитель. Десять лет она занималась этим делом и, наконец, обратилась ко мне за советом.
Мой ответ был очень простой: “Ты давно пытаешься забеременеть. Но в тебе что-то не срабатывает. Но стоит тебе самой усыновить ребенка и почувство­вать, что он весь твой, имея в виду физическую близость, родство, особое чув­ство принадлежности — я просто не знаю, как это еще выразить, — как через три месяца ты забеременеешь”. В марте сестра усыновила ребенка, а в июне забеременела. Она потом еще нескольких детей родила.
В начале недели я вам рассказывал о том, как я приехал работать в больницу Вустера, как главврач доктор А., познакомив меня с больницей, пригласил в свой кабинет и предложил сесть. “Эриксон, — начал он, — если тебя интере­сует психиатрия, тебе сам Бог велел ею заниматься. Ты здорово хромаешь. Не знаю, где ты схлопотал свою хромоту, я свою получил на первой мировой. Но эта хромота сослужит тебе великую службу в психиатрии: у женщин она вызо­вет материнское сострадание, и они охотно будут изливать тебе свою душу. Что касается мужчин, ты не способен вызвать у них ни страха, ни неприязни, ни раздражения: калека и есть калека, что с него взять. Для них ты не сопер­ник, с тобой они будут чувствовать собственное превосходство. Они не будут воспринимать тебя как мужчину. Ты просто калека, а потому тебе можно рас­сказывать все без утайки. А ты слушай себе, закрыв рот, с каменным лицом, но весь превратившись в слух и зрение, и жди, пока у тебя созреет собственное суждение. Ищи веские доказательства в пользу твоих предположений и за­ключений”.
Вернемся к сексуальному развитию человека. Новорожденный младенец в этом отношении абсолютно несведущ. Сосать и плакать — вот его первые реф­лексы. Да и плачь-то поначалу бессмысленный, выражающий, думаю, неудоб­ство пребывания в новой среде.
Через какой-то период младенец начинает время от времени ощущать что-то теплое и мокрое. Ему приятно это теплое, мокрое ощущение. Проходит еще время, и младенец осознает, что после теплого и мокрого наступает холодное и мокрое, а это неприятно. Наконец, он начинает связывать одно с другим.
Вы берете на руки плачущего ребенка (а он просто хочет есть), успокаиваете его, поглаживая по животику и кладете обратно в кроватку. “Как я хорошо по­кушал, очень приятно”, — подумал бы малыш, если бы умел думать. Только он начинает засыпать, как в животе сосет с новой силой. “Не надолго же эта еда задержалась у меня в животе”, — подумал бы он и заплакал. Вы опять берете его на руки и на этот раз гладите по спинке, и он успокаивается. Вы кладете его в кроватку и он начинает засыпать. Но в животе опять сосет и тут уж он орет во всю мочь, потому что поглаживание вовсе не еда и не дает чувства на­сыщения.
С течением времени мать начинает замечать, что бессмысленный плач начи­нает приобретать различные значения: “Хочу есть”, “Мне холодно”, “Мне мок­ро”, “Мне скучно”, “Приласкай меня”, “Возьми на ручки”, “Позанимайся со мной”. Чем больше ребенок познает окружающее, тем разнообразнее делается его плач.
Многие матери торопятся приучить ребенка к горшку. Если они начинают слишком рано, им это удается, но навык быстро теряется, и мать не может по­нять почему.
Вот лежит малыш на одеяльце на полу или в манеже и вдруг садится и огляды­вается по сторонам (Эриксон показывает). С большим любопытством. Мать вскрикивает: “Джонни сейчас описается”, — бросается к нему и сажает на гор­шок. Джонни обнаружил еще один элемент, сигнализирующий о мочеиспуска­нии, — давление в нижней части живота. Не понимая, откуда взялось это ощу­щение, он озирается вокруг. Теперь ребенок уже знает, что когда появляется такое давление, а за ним будет теплое и мокрое, а потом холодное и мокрое, надо вовремя подавать звук.
Другой момент. Младенец незнаком со своим телом. Он не понимает что руки — это его руки, что он двигает ими. Он не узнает свои коленки и ступни. Для него это просто предметы, и он снова и снова ощупывает их. Это очень трудная работа — узнавать собственное тело.
Я это по себе знаю. В семнадцать лет меня полностью парализовало, двигались лишь одни глаза. Слух и мышление оставались в норме. Бывало, моя сиделка набросит мне полотенце на глаза, чтобы я не видел, и, трогая меня за руку, спрашивает, что это. А я начинаю гадать: левая нога, правая нога, живот, пра­вая рука, левая рука или даже лицо. Мне понадобилось очень много времени, чтобы начать разбираться, где у меня ноги, где пальцы на ногах, в отличие от этого предмета, где остальные части тела. С завязанными глазами я часами отыскивал себя по частям. Так я научился сочувствовать младенцам и пони­мать, какие мыслительные процессы происходят у них в голове.
Наконец, наступает такая стадия развития, когда ребенок берет в руку погре­мушку и трясет ею или берет другую игрушку. Он еще точно не знает, где у него руки. Однажды он замечает непонятный предмет и пытается его взять. Ребенок очень озадачен, потому что погремушка от него не удирает, она не уходит в сторону. Наконец, в один прекрасный день ребенок дотягивается до противоположной руки. Смотреть на выражение его лица в этот момент — на­стоящее чудо. Он трогает вот это… (Эриксон трогает левой рукой правую.) Он ощущает дорсальную стимуляцию и осязает ладонью, и это каким-то обра­зом связывается в его мозгу. Обнаружив одну руку, он быстро учится дотяги­ваться одной рукой (Эриксон показывает) до другой руки. Затем вы замечае­те, с каким любопытством ребенок изучает каждый палец, уясняя для себя, что все они — часть вот этого и вот этого… (Эриксон трогает правое запястье, предплечье, локоть) и связаны с этим, и так до самого плеча.
У меня восемь детей, и я наблюдал, как каждый из них открывал свою физи­ческую тождественность с самим собой. В принципе, постижение самого себя проходило по общей схеме для всех. Как правило, они знакомятся сначала со своими руками, а потом с ногами.
Вот еще что примечательно в новорожденном — его голова составляет седь­мую часть всей длины тела. Когда тело ребенка подрастает, он уже может под­нять руку вот до сих пор (Эриксон показывает, касаясь рукой головы). Но в будущем он сможет поднять ее высоко над головой. У ребенка осознание всего этого вызывает изумление.
Гордясь своим отпрыском, папа и мама учат его: “Покажи, где у тебя волосики, покажи лобик, а где глазки, а носик, а ротик, а ушко?”
Они думают, что грудной ребенок знает, где у него волосы или где глаза. Обычно при обучении родители стараются, чтобы ребенок показывал все пра­вой рукой, чтобы он стал правшой.
Джонни пока еще невдомек, где у него уши, потому что родительское “повыше, немного вперед, с той же стороны, где и рука” (Эриксон левой рукой трогает левую сторону лица) ровным счетом ничего ему не говорит. Совсем другое дело самому познакомиться с противоположной стороной своего тела. (Эриксон трогает правое ухо левой рукой.) А потом наоборот. (Эриксон трогает левое ухо правой рукой.) Понаблюдайте за ребенком и, если он уже может поднять свою руку вот так, помогите ему дотронуться до уха. (Эриксон подни­мает левую руку и через голову дотрагивается до правого уха.) Личико ре­бенка переполняется изумлением. “Так вот где у меня ухо”, — словно написа­но на нем. А затем он должен научиться находить противоположное ухо дру­гой рукой. (Эриксон показывает.) Очень интересно наблюдать, как малыш без конца дотягивается через голову то одной, то другой рукой до противополож­ного уха. Но он еще пока не знает, где у него уши. Затем ему удается закинуть руку позади головы и дотянуться до противоположного уха, и опять неописуе­мое изумление на мордашке: “Так вот где у меня ухо”. Он должен познако­миться со своим ухом и спереди, и снизу, и через голову, и позади головы. Вот тогда уж младенец точно знает, где у него ухо.
А учебы впереди непочатый край. Над лежащим в колыбельке малышом воз­вышаются папа и мама, и пока что вся деятельность ограничивается вот этим. (Эриксон показывает .)
Проведя несколько месяцев в больнице после автомобильной катастрофы, мой сын Роберт вернулся домой. Когда наконец сняли гипс, он лежал дома на ди­ване. Повернувшись набок, он посмотрел на пол и сказал: “Пап, мне кажется, что пол от меня так же далеко, как потолок. Боюсь даже попробовать встать”. На что я ответил: “Как далеко от тебя потолок, ты уже выяснил, а теперь надо выяснить, как далеко находится пол”. Он прикидывал расстояние еще несколь­ко дней. (Эриксон показывает, переводя глаза вверх и вниз и прикидывая рас­стояние от пола до потолка.)
А теперь понаблюдаем, как растут дети. Сначала всего-то вот столько от пола. (Эриксон показывает.) Но ребенок все вытягивается и вытягивается, сначала руки у него достают вот до сих пор, а потом все ниже и ниже (Эриксон начи­нает со своей головы и постепенно опускает левую руку до уровня колена.) Расстояние до разных частей тела меняется изо дня в день, по крайней мере, от недели к неделе.
Я помню, как один из сыновей сказал: “Мам, давай станем спиной к спине, я хочу посмотреть, какого я роста”. Он оказался пониже матери буквально на сантиметр с небольшим. Через две недели они опять померялись и он уже был ровно на столько же выше. Самый “неуклюжий” возраст. Мышцы те же, а кости длинные. Мышца действует с той же силой, но на более длинном рычаге. Ро­дители называют этот возраст “неуклюжим”. Но это время роста.
А малышу Джонни предстоит найти и установить место расположения всех ча­стей своего тела. Он с удивлением узнает, что мочится через пенис. Раньше он знал только теплое мокрое ощущение.
Научившись ходить, он желает пользоваться туалетом, как папа, и заливает все вокруг. После некоторого недоумения он постигает истину: “Если пользуешься пенисом, направляй его”. Не без труда он приобретает навык пользования унитазом.
Затем он учится рассчитывать время до мочеиспускания. Он выясняет, что из прихожей успеть в туалет легче всего, посложнее вовремя попасть из гости­ной, из кухни еще труднее, а с крыльца или со двора совсем трудно. Так он учится рассчитывать время, чтобы вовремя попасть в туалет.
Второй важный урок на будущее ребенок постигает, когда, явившись вовремя в туалет, он обнаруживает его занятым. Выход один — в штаны. (Эриксон сме­ется.) Мать думает, что сын сделал это назло. Ничего подобного, он просто еще не научился учитывать фактор народонаселения при мочеиспускании. (Эриксон смеется.)
Все эти знания приобретаются по частям. Джонни узнает, что в туалетном деле есть еще и социальный аспект.
А вот еще один момент. Джонни уже вполне постиг туалетную науку. И вдруг мамаша надевает на него новенький костюмчик и предупреждает: “Сиди на стуле смирно; не вертись, не испачкайся. Мы идем в церковь”. Раз — и у Джонни мокрые штаны. Почему? Так ведь на нем новый костюмчик, поди най­ди там свой пенис. Матери надо было отвести его в туалет и показать, как ему найти свой пенис в новой одежде. Вместо этого мать злится, подозревая, что Джонни за что-то с ней сквитался. Ведь он же давно умеет пользоваться туа­летом, но она упустила из виду новый костюм. Черт его знает, как пенис соот­носится с новым костюмом.
Расскажу вам для примера забавную историю. Одному генералу поручили про­инспектировать женский пехотный корпус. Проходя вдоль строя, он рявкнул: “Подтянуть живот и не носить носовых платков в нагрудных карманах!” (Эриксон смеется.) Пришлось ему объяснять, что это не платки. (Эриксон сме­ется.) Как много мы забываем с годами.
Итак, Джонни научился вовремя добираться до туалета, научился управлять струей. Научился учитывать социальный аспект туалетного дела и узнал, что пользоваться туалетом можно не только у себя дома.
 Однако есть люди, которые не признают ничего, кроме домашнего сортира.
Вот одна история болезни. Прямо напротив начальной школы, бок о бок, жили две семьи. У одних был мальчик, у других — девочка. Обе семьи были заняты в одном семейном бизнесе. Когда дети закончили начальную школу, родители продали свои дома и купили новые, прямо напротив средней школы. Окончив среднюю школу, юноша и девушка не стали поступать в колледж, а тоже под­ключились к семейному бизнесу. Вскоре они полюбили друг друга к полному восторгу и тех и других родителей. И, наконец, родители устроили им пышную свадьбу с массой гостей.
Родители скинулись и сняли молодоженам квартиру в полутора милях от род­ных пенатов. В 10.30 вечера молодые, пообвыкнув в новом жилище, начали го­товиться ко сну, и вот тут-то все пошло кувырком. Сортир оказался совсем не­знакомым. Обоих детей приучили даже из школы прибегать только в свой туа­лет. А тут незнакомый туалет. Оба ни разу в жизни не пользовались ничем, кроме домашней уборной. Пришлось срочно одеться и полторы мили нестись домой, чтобы сделать свои дела.
По возвращении в квартиру они должным образом завершили свой брак, но утром опять отправились в родной туалет.
Пришлось им обратиться ко мне, чтобы выяснить “как пользоваться незнако­мой уборной”. Я им растолковал, что мочиться можно где угодно и где укром­но, а не обязательно в фамильном сортире. А все оттого, что родители ни в коем случае не позволяли им пользоваться школьными уборными.
Сид Розен: А как вы их научили? Рассказывали им разные истории на эту тему?
Эриксон: Я провел их в свой туалет и сказал, что им пользуются восемь детей и двое родителей, да и пациенты тоже. Мы обсудили все без стеснения.
Однажды мою дочь пригласил на званый обед один молодой человек. Его отец пришел ко мне и заявил: “Доктор Эриксон, мой сын пригласил вашу дочь на обед. Я не хочу вас оскорбить, но вы понимаете, что мы принадлежим к раз­ным слоям общества”. “Конечно, — ответил я. — Я знаю, что вы унаследовали свои миллионы от вашего деда, а ваша жена получила свои миллионы от свое­го деда. Вот вы и оказались на ином общественном уровне”.
“Очень хорошо, что вы это понимаете, — успокоился он. — Надеюсь, вы вну­шите вашей дочери, что ей не на что рассчитывать”. Он был чрезвычайно лю­безен. (Эриксон улыбается.)
После обеда отец юноши пришел извиняться. “На этом обеде, куда мой сын пригласил вашу дочь, я просто сгорал от стыда за всех присутствующих там взрослых. У каждого прибора лежало с полдюжины разных вилок и ложек, и все взрослые исподтишка подглядывали друг за другом, не зная, когда какой ложкой пользоваться. А ваша дочка смотрела по сторонам честно и открыто, вовсе не пытаясь скрыть свое неведение”. И добавил: “Вы знаете, моя жена ин­тересуется, откуда у вашей дочери такое чудесное вечернее платье”. Я позвал мою двенадцатилетнюю дочь и сказал: “Мистер Х. интересуется, где ты достала свое вечернее платье. Он уже выразил свои сожаления, что нам пришлось ра­зориться на такое изысканное вечернее платье”. Дочь ответила: “Я сама его сшила. Поехала в город, купила материю и сшила”. (Эриксон улыбается.) Уж он извинялся, извинялся (Эриксон смеется), ведь жена послала его узнать, в каком магазине моя дочь купила такое красивое платье. Ему и в голову не мог­ло прийти, что человек сам может сшить себе вечернее платье.
Вернемся к пенису и неограниченным возможностям его использования. (Эриксон и вся группа смеются.) Мальчишке обязательно хочется попробовать написать на кота, собаку, клумбу, сенокосилку, в бутылки и банки, в дырки в заборе от выпавших сучков. Ему обязательно надо взобраться на дерево и убе­диться, долетит ли струя до земли. Иначе говоря, появляется неосознанное представление, что пенис нужен в окружающем мире. Но вот как им в этом мире пользоваться, никто не говорит. Вот и приходится доходить до всего экс­периментальным путем.
Я помню, как наша экономка в Мичигане выходила из себя от злости, обнару­живая там и сям в доме бутылки и банки с мочой, следы экспериментов моих сыновей. Я даже не пытался ей объяснить, что это обычное дело. Все мальчиш­ки через это проходят. Уж очень она была щепетильна.
У меня семь сестер и четыре дочери. И все они прошли через этот этап. Как стемнеет, так и рассядутся в углу заднего двора. То же самое и на пикниках, все экспериментируют. И каждый раз убеждаются, что мочеиспускательный тракт необходим для наружного использования.
Иногда мальчики рождаются с эрекцией. Это вызывано растяжением мочевого пузыря. Подростку предстоит узнать, что у члена три разных типа иннерва­ции: нервные окончания кожи, нервные окончания пещеристого тела члена и нервные окончания головки. Он научится чувствовать разницу в ощущениях, когда пенис мягкий, когда частично напряжен, когда наполовину поднят, на три четверти и, наконец, полная эрекция. (Эриксон показывает, поднимая руку с подлокотника наполовину, на три четверти и т.д.)
Мальчишке захочется поиграть со своим членом. Люди называют это мастур­бацией, а я называю “члено-ориентированный детский лепет”. Ребенок дол­жен познать все ощущения на каждой стадии эрекции и получить от них удо­вольствие. Он должен научиться терять эрекцию и снова ее восстанавливать.
В своей психиатрической практике я встречал мужчин, которые не знали, как получить эрекцию; мужчин, у которых происходило преждевременное семяиз­вержение; мужчин, испытывавших жуткий страх при входе члена во влагали­ще. Просто они вовремя многого не узнали. Вот почему мальчишки занимают­ся мастурбацией: чтобы узнать, как получить эрекцию, как наслаждаться ею, как ее терять и вновь восстанавливать.
Затем возникает новая проблема. До сих пор мальчишки всегда сравнивали себя с другими: “Гляди, какой я сильный. Пощупай мои мускулы. Дай-ка твои пощупать. (Эриксон показывает левой рукой.) Посмотри, чьи тверже?” На этой стадии своего развития мальчик сравнивает себя с другими представите­лями своего пола. Поэтому ему надо выяснить, такой ли твердый у него член, как и у других мальчиков. Здесь тоже не обходится без экспериментов и ощу­пывания. Некоторые называют это гомосексуальной стадией, а я называю ста­дией групповой ориентации, сексуально-ориентированной стадией, однополо-ориентированной стадией.
Далее следует научиться семяизвержению (эякуляции). Если излагать упро­щенно, эякуляция состоит из выделений уретры, выделений простаты и соб­ственно спермы. Первая эякуляция скорее всего будет уретральной, или состо­ять частично из выделений уретры и простаты.
Эякуляция — это как еда. Младенца начинают кормить кашицей, чтобы облег­чить глотание. Проходит время, пища попадает в желудок, из желудка в ки­шечник, затем в тонкие кишки, а у ребенка еще только начинает выделяться слюна для предварительной обработки этой пищи. Ребенку предстоит на­учиться переваривать разнообразную пищу, чтобы пищеварение начиналось во рту, продолжалось в пищеводе, с помощью соответственно выделяемых со­ков, чтобы пища проходила через все отделы желудка и кишечника, с их осо­быми видами пищеварительной секреции, от А до Я. Дети учатся переваривать разную пищу в разном возрасте.
Подросток должен мастурбировать, пока не научится разделять выделяемое на три составные: из уретры, из простаты и само семя. Затем надо научиться эякулировать все три составные почти одновременно, но в правильном по­рядке.
Как-то у меня на приеме был доктор. Он сообщил: “Я женат уже 13 лет. У нас 11-летний сын. Но мы с женой не получаем никакого удовольствия от половой жизни. Весьма неприятное занятие”. Я спросил: “А в детстве вы много занима­лись мастурбацией?” “Всего два раза и, слава Богу, отец меня застукал оба раза. Я так и не кончил”.
“Хорошо, — сказал я. — Сделайте у себя в лаборатории анализ содержимого вашего презерватива. Доктор отнес на анализ патологу одиннадцать презерва­тивов. В одних было выделение из уретры и простаты, в других — из простаты и семенное. Семенная часть встречалась в эякуляте реже всего.
Получив результаты анализов, доктор снова пришел ко мне. “Учился я, учился в медицинском институте, а ничему не научился”, — заключил он. Я объяс­нил: “Вам надо было в свое время побольше мастурбировать, чтобы научиться получать все три типа выделения в правильном физиологическом порядке”. Я посоветовал ему каждый день запираться в ванной и мастурбировать.
Примерно на 28-й день доктор увидел в прихожей направлявшуюся в ванную жену. Он подхватил ее на руки, отнес в спальню и повел себя как настоящий мужчина. Оба потом признались, что впервые получили большое удовольствие от половой близости. Вот что значит научиться правильной эякуляции.
Некоторым подросткам эта наука дается очень быстро. Другим надо пытаться тысячу раз, прежде чем они осилят задачу. Это тоже своего рода школа.
А в этой школе надо овладевать еще одним предметом: надо понять, что мас­турбация и эякуляция по своей природе не должны осуществляться вручную. И вот во сне подросток начинает увязывать эмоциональные реакции и мыслен­ную эякуляцию. В результате приятный сон, но мокрая постель. Мать подозре­вает сына в том, что он сам себя накрутил, начинает его стыдить: здоровый парень, а так себя ведет. На самом деле это биологический способ, с помощью которого будущий мужчина учится отделять половую деятельность от ручного труда.
Наконец, мальчик начинает замечать девочек. Расскажу вам об одном из моих сыновей.
Он уже учился тогда в выпускном классе. “Пап, я буду заниматься у Евы, — за­явил он. — По математике и истории у нее котелок варит, будь здоров! Мы ре­шили заниматься у нее”. И стал заниматься.
Затем он стал приглашать кататься Еву на роликах, на специальном катке. Сна­чала они катались отдельно, вскоре начали кататься взявшись за руки, это была ритмичная физическая активность. После катка они отправлялись куда-нибудь в кафе и стимулировали слизистую рта. Именно это стало гвоздем все­го похода на каток.
Пришло лето, и они с Евой впервые пошли вместе плавать. Вернувшись с купа­нья, сын с изумлением заявил: “Пап, ты не представляешь, сколько на девчон­ке кожи!” “Столько же, сколько и на мальчишке”, — ответил я.
Мои дети любили наблюдать, как я бреюсь по утрам, потому что я пользовался опасной бритвой. Я им в это время объяснял: “Когда маленькие девочки выра­стут, у них не будет усов, а появятся выпуклости на груди. А у мальчиков вы­растут усы и борода. Вот и вся разница между ними”.
Вот эти самые появившиеся у Евы выпусклости и заинтересовали моего сына. “А ты их очень замечаешь?” — спросил я. “Ну, ребятам нравится невзначай задеть грудь у девчонки”, — ответил сын. “Так, а еще что?” — “Ну, у девчонки попка-то побольше будет, чем у мальчишки, вот ребята и норовят вроде бы не­чаянно налететь ей на корму”. (Эриксон смеется.) “Все в норме. Вы просто растете”, — ответил я.
Наконец сын начал называть Еву “своей девушкой”. Они ходили плавать, посе­щали дискотеку. И, конечно, венец выхода — гамбургеры, горячие сосиски со всякими приправами и мороженое всех сортов.
Помню как-то в одно зимнее утро мой старший сын обратился ко мне: “Бой­скауты устраивают поход с ночевкой в конце недели. Ты нас подвезешь?” Дело было в пятницу, и стоял десятиградусный мороз. “Конечно”, — ответил я, со­бираясь их отвезти, как только они вернутся из школы. Но сын слегка озада­чил меня дополнительным сообщением: “Мы отправимся не раньше половины одиннадцатого. Мы хотим разбить лагерь в полночь”. “Хорошо”, — сказал я, поскольку уже дал обещание их отвезти. Хотя мне, взрослому человеку, было не очень разумно лазить по снегу среди ночи при десяти градусах мороза.
Мы сели в машину, и сын огорошил меня еще одним сообщением: “Я пообещал остальным ребятам, что ты их прихватишь”. Оказалось, остальные ребята ожи­дали нас в поселке Уэйн. Мы затолкали в машину большой чемодан со всем снаряжением и втиснулись сами.
По дороге к лагерной стоянке один парнишка спросил моего второго сына: “Ланс, что ты делал сегодня вечером?” — “Ходил в школу, там девчонки устро­или благотворительный аукцион своих домашних завтраков”. Что тут нача­лось, ребята всласть поиздевались над Лансом. Надо же, умный парень, а клю­нул на какой-то аукцион. Они отругали его за то, что убухал приличные день­ги на какой-то девчонкин завтрак. Тут кто-то спросил: “А чей ты завтрак ку­пил?” Когда Ланс ответил: “Карен” — со всех сторон вдруг раздались восхи­щенные восклицания: “Жаль, я не допер!”… “Ну, ты даешь!”… “Не слабо!” … “Во, везуха!” — и прочие одобрительные возгласы на современном молодеж­ном жаргоне.
Я слушал и думал, почему покупка завтрака Карен оказалась таким стоящим делом, но помалкивал.
Когда мы прибыли на место, ребята перелезли через трехметровый сугроб и поставили палатку. Ночевали они в спальных мешках. В субботу утром они позавтракали, а обед приготовили на костре. В вокресенье вечером я за ними приехал.
Доставив ребят домой, я уединился с Лансом в одной из комнат и спросил: “Ланс, когда ты сказал ребятам, что был на школьном аукционе, они подняли тебя на смех, как они тебя только не честили: и дурак, и идиот, и болван, и придурок. Издевались сколько душе было угодно. Но когда кто-то спросил, чей завтрак ты купил, и ты ответил: Карен, — они все сразу стали тебе завидовать. Хочу задать тебе несколько вопросов, только отвечай на них точно. Карен кра­сивая?” — “Не, серая как забор.” “Вероятно, она хорошая спортсменка, в во­лейбол играет?” — “Да ну, самая неуклюжая в школе”. “Может, она привлека­тельная как личность?” — “Да что ты, ее никто не любит”. “Блещет умом?” — “Как же! Тупица из тупиц!” Я исчерпал все возможные догадки, почему завтрак Карен явился объектом такого вожделения. “Объясни мне, наконец, почему ты купил ее завтрак?” — “Она самая толстая девчонка в школе. У нее в коробке были четыре апельсина, четыре банана, четыре куска пирога, четыре куска торта и восемь бутербродов с ореховым маслом и студнем. А я ем быстрее, чем она”. (Эриксон смеется. Группа смеется.)
Разве это не яркое подтверждение того, что путь к сердцу мужчины лежит че­рез его желудок?
Когда Берту (старший сын Эриксона) исполнилось семнадцать, он пошел слу­жить на флот. Отслужив срок, Берт вернулся домой и вскоре после возвраще­ния как-то спросил меня: “Папа, что ты думаешь о Ронде?” — “Практически ничего”, — ответил я. “Пап, ты же знаешь, о чем я. Ну, что ты о ней дума­ешь?” — “Честно говоря, я о ней вообще не думал. Если задуматься, то хоро­шенькая девушка и весьма неглупая”. На что мой сын, уже с некоторым возму­щением, повторил: “Послушай, пап, ты же знаешь, о чем я. Почему не отвеча­ешь прямо?” Я ответил: “Если ты знаешь, о чем ты, так задай вопрос так, чтобы и я понял, о чем ты”.
“Папа, как ты думаешь, если Ронда выйдет замуж, она тут же обзаведется ку­чей детей? И весь день будет шлепать по дому в халате, тапках и бигуди в во­лосах? А когда муж придет с работы, она встретит его жалобами, что на детей нет управы, и стирки невпроворот, и прочее в том же духе?” “Берт, — заметил я, — ты знаешь ее мать, и я знаю ее мать. Так что ее учительница нам хорошо известна. Скорее всего, Ронда будет жить по тем же правилам, что внушили ей с детства”.
Десять лет спустя, оказавшись в Мичигане, Берт случайно встретился с Бобом, своим старым другом еще с бойскаутских времен. “Привет, Берт, — обрадовал­ся приятель. — Кстати, ты знаешь, что я женился на Ронде, твоей школьной пассии? Приходи к нам на обед сегодня”, — пригласил Боб. “Нам, пожалуй, следует позвонить Ронде и предупредить ее, как ты думаешь, Боб?”, — предло­жил Берт. “Нет, давай устроим ей сюрприз”.
Стоило им переступить через порог, как Ронда выпалила: “Привет Берт. Боб, ребята совсем расхворались, а в холодильнике нет ни крошки”. На что Боб привычно ответил: “Не волнуйся, Ронда. Мы с Бертом пойдем куда-нибудь и перехватим по гамбургеру”. Было ясно, что подобная встреча для него в по­рядке вещей. (Эриксон обводит глазами группу и улыбается.)
Как-то летом решили мы со своими ребятами пойти поплавать. Стали надевать плавки в спальне. Ланс случайно глянул на голого Берта и воскликнул: “Мать честная, Берт, да ты стареешь!” С чем Берт скромно согласился. У него на лоб­ке выросли два волоска. (Эриксон смеется.) Что же это еще, если не признак приближающейся старости!
Берт задумал жениться. Решив, что вполне готов для серьезного шага, он раз­добыл ветхий грузовичок с проржавленной крышей и стал приглашать на сви­дания девушек из университета и отовсюду, где удавалось их встретить. Он ка­тал их на своем грузовике и убеждал каждую, что ржавчина (которая сыпа­лась с крыши) очень красиво смотрится в ее волосах. Девушки редко соглаша­лись на второе свидание. Ржавый грузовик, конечно, не предел мечтаний для девушки.
Берт приобрел себе домик в Гарден Сити, рассудив про себя: “Я молодой, креп­кий, могу работать на двух работах и выплачу стоимость дома, пока еще молод и силен. Если моей будущей невесте дом понравится, мы в нем и останемся, а если нет, то его стоимость послужит взносом за другой дом, который она выбе­рет сама”.
Как-то ненароком Берт глянул на дом на противоположной стороне улицы и увидел белокурую девушку, которая приглядывала во дворе за младшими деть­ми. Берт долго за ней наблюдал. Ему понравилось, как она обращалась со сво­ими младшими сестренками и братишками. Он пришел от нее в восторг. Так славно ладит с малышками.
Берт нанял лошадь с плугом и вспахал переднюю лужайку под огород. Он ста­рательно окучивал и пропалывал свои грядки, но редиска у него пошла в се­мена, бобы пожелтели и полопались, помидоры перезрели в кисель прямо на кустах.
В один прекрасный день девушка подошла к огороду и робко обратилась к Берту: “Мистер Эриксон, я знаю, вы работаете сразу на двух работах. У вас славный огород, только вот весь урожай пропадает. Вы не против, если я за небольшую долю буду собирать и консервировать овощи?” “Нет, конечно, как это любезно с вашей стороны”, — ответил Берт. Так она стала собирать и заго­тавливать впрок овощи, а огород у Берта был немаленький.
Постепенно Берт забросил прополку. Девушка опять обратилась к Берту: “Ми­стер Эриксон, я знаю, вы очень заняты, я тут прополола участок, который вы пропустили, вы не будете меня ругать?” Берт был, конечно, благодарен. Он мечтал о жене, которой бы хотелось жить на ферме, ухаживать за огородом и заготавливать на зиму фрукты и овощи.
Вот они и живут теперь на ферме в западном Арканзасе. Им помогают шесть наемных работников и кухарка. А Лилиан выглядит все такой же красивой и молодой. Как в юности.
Когда у них с Бертом первым родился сын, Лилиан была очень рада. Но когда и второй ребенок, и третий, и четвертый, и пятый — все оказались мальчика­ми, тут впору было разреветься. Что она и сделала, когда доктор сказал, что шестой ребенок будет девочка. “Зачем вы мне говорите неправду? У меня не может быть девочки”. Зря она спорила с доктором.
После девочки родился еще один, шестой, мальчик. Старший сын Берта закан­чивает колледж. Сам Берт в свое время заявил, что в колледж не пойдет, нео­хота слушать, как другие студенты молотят чепуху. Читать и учиться можно и дома. Он всегда интересовался растениеводством, у него полные шкафы соот­ветствующей литературы.
Еще во время службы на флоте он уже задумывался о будущем. Он слышал о Депрессии и тяжелых годах этого периода. Во время увольнительных он на­учился ремонтировать обувь. Когда экономика в упадке, люди не могут позво­лить себе обновки, поэтому у сапожников работы сверх головы. Им безработи­ца не угрожает. Вот Берт и научился сапожничать. Он также научился обре­зать и лечить деревья по всем правилам.
После демобилизации Берт решил поехать в Детройт, поискать работу. Я, прав­да, сомневался: “Ты же знаешь, какая сейчас безработица. Вернувшись с вой­ны, ветераны тоже все ищут работу”. “Я знаю, — ответил Берт, — но я вернусь с работой”.
Он отправился в город. А накануне пронесся ураган и пострадало много дере­вьев. И вот бригада озеленителей приводила в порядок сломанные ветви.
Берт обратился к бригадиру и попросил: “Можно я помогу с обрезкой кустар­ника?” “Валяй, — ответил бригадир, — хуже, чем есть, не напортишь”. Берт очень профессионально провел обрезку кустарника. Увидев это, бригадир ска­зал: “Да у тебя просто талант. Вот тебе страховочное приспособление, надевай и поднимем тебя на дерево. Посмотрим, как ты там справишься”. Подняв его, бригадир указал на большую сломанную ветвь. Берт ловко отпилил ее и обра­ботал срез по всем правилам.
“У тебя и вправду талант. Обработай вон тот сук”, — сказал бригадир. Берт осмотрел сук, предстояла очень трудная работа. Он прикинул, как ее сделать с наименьшими повреждениями для дерева, и справился, как настоящий специа­лист. “Слушай, у меня не хватает знающих людей в бригадах, — сказал брига­дир. — А у тебя прирожденный дар. Ты останешься здесь бригадиром, а я пой­ду в другую бригаду”. Так Берт получил работу.
Сид Розен: Я слегка раздражен и понимаю почему. У меня такое ощущение, что ты принижаешь горожан. Ты начал с разбивки населения на две группы: горо­жан и селян. Большинство твоих историй относятся к сельским жителям, кото­рые планируют свое будущее, что является их преимуществом. Хотелось бы знать, а помогут ли эти истории пациентам-горожанам, тем, кто вырос и живет в городе.
Эриксон: В меньшей степени.
Сид Розен: В меньшей степени.
Эриксон: М-м-да.
Сид Розен: Я слышал историю о человеке, который пришел работать в ресторан и прошел путь от самого низа до самого верха. Знаю и другие похожие приме­ры. Для тех, кто хочет заняться бизнесом, больше подойдет такая история.
 Эриксон: Я им ее еще не рассказывал.
 Сид: Хм-м-м.
Эриксон: Однажды ко мне пришел выпускник школы, мексиканец по нацио­нальности, и пожаловался: “Мексиканцу работы не достать, пусть он и со школьным аттестатом. Сколько я ни ходил, мексиканца нигде не хотят брать”.
“Хуан, ты действительно хочешь работать?” — спросил я. “Разумеется, хочу”, — ответил он. “Тогда я научу тебя, как получить работу, только делай все так, как я скажу. Пойдешь в один ресторан в Фениксе, который я тебе назо­ву, и попросишь разрешения дважды в день протирать пол на кухне. Скажешь, что платы тебе не надо, просто ты хочешь научиться мыть пол на кухне. Денег не бери, еды тоже не бери. Питайся дома или ешь, что мать с собой даст.
Ты будешь прибираться дважды в день, и пол у тебя будет сверкать чистотой. Вот тут им захочется нагрузить тебя побольше. Тебя попросят почистить кар­тошку и нарезать овощи. Теперь они и сами не будут предлагать платы, но заг­рузят работой по уши и уже не смогут без тебя обходиться. Через год у тебя будет работа, но тебе придется ее заработать”.
Со своей ролью Хуан справился блестяще. Очень скоро начальство решило, что помогать повару — это для него маловато работы. Когда в ресторане был на­плыв гостей, он помогал официантам, убирая со столов. Повар любил Хуана, потому что тот отлично готовил овощи и был его незаменимым помощником.
Стало известно, что в городе состоится какой-то съезд и большинство участни­ков будут питаться в этом ресторане. Тут я посоветовал Хуану: “Съезд откры­вается в понедельник. Скажи управляющему, что есть возможность получить оплачиваемую работу в Таксоне и ты надеешься, что он не будет возражать, если ты попробуешь получить это место”.
Я не помню, какая тогда была зарплата, но я сказал Хуану назвать сумму мень­ше обычной. Управляющий сразу предложил: “У меня ты получишь больше”. И стал платить Хуану на доллар больше в неделю. Так Хуан стал полноправным сотрудником.
Прошел еще год, и выянилось, что на кухне без Хуана как без рук. Учил его шеф-повар, а Хуан оказался способным учеником. Предстоял очередной съезд, и я посоветовал Хуану: “Скажи управляющему, что ты рассчитываешь полу­чить место в Таксоне со значительно более высокой оплатой”.
Реакция управляющего была мгновенной: “Я тебе больше заплачу. Причем ра­бота постоянная, пока сам не захочешь уйти”.
Хуан стал одним из самых высокооплачиваемых шеф-поваров в Фениксе. Сей­час у него собственный ресторан на 270 мест и строится второй на 300 мест, не меньше. (Обращается к Сиду Розену.) Ты эту историю имел в виду?
Сид: Мне она нравится, как баланс. А что говорит твой опыт? Городским паци­ентам помогают твои истории о цветах, садах и огородах, хотя в практическом плане они могут ничего в этом не смыслить?
Эриксон: Я отправил не одного страдающего депрессией пациента помогать кому-нибудь вскапывать землю и сажать цветы. Так, у одного пациента из Юмы невестка и ее муж все собирались развести цветы в саду, но не хватало време­ни, так как оба работали. Я и говорю своему пациенту: “Собери-ка ты инстру­менты, поезжай к своей невестке и разбей ей отличный цветник, о котором она давно мечтает”.
Он прекрасно справился с заданием, а я к этому времени подыскал ему другую работавшую пару, которой тоже хотелось иметь цветник. Мой пациент так ув­лекся этим делом, что когда возвратился домой, расчистил собственный учас­ток и засадил цветами. Сделал несколько полок в новом доме, о которых давно просила жена. Собственно говоря, у него депрессия появилась из-за этого дома, слишком большую закладную предстояло выплачивать. Но он справился со своей депрессией. Всякий раз, когда приезжал в Феникс, он ходил любо­ваться на сооруженные им цветники.
Сид: Я все думаю, что в Нью-Йорке могло бы быть эквивалентом восхождения на Пик Скво. Пару пациентов я отправил погулять по Бруклинскому мосту. Тоже помогает. (Эриксон кивает.) Двух других заставил бегать трусцой. Сна­чала, конечно, проинструктировал, как приступать к этому виду спорта. Пре­красный антидепрессант.
Эриксон: А мост Джорджа Вашингтона?
Сид: Мост Джорджа Вашингтона подойдет.
Эриксон: Голландский туннель.
Сид: Голландский туннель. А небоскреб Эмпайр Стейт Билдинг? (Эриксон утвердительно кивает.)
Сид: Пешком я бы, пожалуй, через Голландский туннель не послал. Задохнуть­ся можно.
Эриксон: Я пересек его.
Сид: Пешком?
Эриксон: В машине, но очень медленно. Пешком было бы быстрее.
Сид (Смеется): Верно.
Эриксон: Депрессивным молодым людям с художественными наклонностями я бы посоветовал нарисовать Эмпайр Стейт Билдинг или нью-йоркские высот­ные горизонты. (Сид кивает.) Или вид Гудзонова Залива с парусниками.
 Сид: Или пруд в Центральном парке.
 Эриксон (Кивает): Найти дерево и…
Сид: Они обожают такие задания…
Эриксон: Или найти дивное корявое дерево в Центральном Парке с беличьим гнездом.
Сид (Улыбается): Буджам?
Эриксон: Дерево Буджам.
Сид: У нас нет таких.
Эриксон: Вернемся к сексуальной революции шестидесятых. Мужчины и жен­щины стали сходиться, наслаждаться полной сексуальной свободой. Если кого-нибудь интересует мое мнение, то я полностью согласен с доктором Маргарет Мид: семья, в ее узком или расширенном понимании, существует уже около трех миллионов лет. Не думаю, чтобы революция шестидесятых годов серьезно повлияла на практику со стажем в три миллиона лет. А ты, Сидней, что дума­ешь по этому поводу?
Сид: Склоняюсь к этой же мысли. Хорошо, что ты делаешь ударение на повто­ряющихся структурах и явлениях, в которых человек может найти опору… Дети, связь поколений и тому подобное. Такие истории дают человеку душев­ный покой, умиротворение, а также надежду и вдохновение.
Эриксон: А вот вам иллюстрация вышеизложенных соображений, только под совсем иным углом зрения. Допустим, я еду поездом из Сан-Франциско в Нью-Йорк. Мне скучно и до смерти охота с кем-нибудь поболтать. Но вокруг ни од­ной знакомой души. Затею ли я разговор с молоденькой хорошенькой девуш­кой, что читает киножурнал или “Правдивые исповеди”? Нет. Может, я разго­ворюсь с интересной девушкой лет двадцати с романом в руках? Нет. Попыта­юсь ли я вступить в беседу с пожилой дамой, что вяжет чулок? Нет. Может, я выберу себе в собеседники мужчину, поглощенного чтением юридической книги? Нет, потому что он будет говорить только о своей профессии.
Любой мужчина или любая женщина со значком Висконсинского университета на груди немедленно привлекут мое внимание и станут желанными собесед­никами. С ними можно говорить и о Поляне Пикников, и о конференц-зале, и об улице Стейт Стрит, о баскетболе, и о холме, где находится обсерватория. Эти люди будут разговаривать на языке моей молодости, на языке моих эмо­ций, на языке моих воспоминаний. Мы найдем общий язык.
Конечно, если я замечу, что кто-то занимается резьбой по дереву, я не преми­ну остановиться и затеять разговор. А если я увижу женщину, корпящую над лоскутным одеялом, я тут же вспомню свою матушку и все ее бессчетные лос­кутные одеяла, которые она стегала для своих детей, внуков, правнуков и для меня в том числе. Я пойму это как часть своего языка.
Так что, когда вы смотрите на пациента, когда слушаете его, старайтесь опре­делить его жизненную ориентацию, а затем подскажите ему, как найти себя в этом мире. (Примечание: Эриксон специально повторяет рассказ об умствен­но отсталой девушке и о сделанной ею пурпурной корове.)
Еще о половом развитии. На этот раз у девочек. Процесс, схожий с тем, что происходит с мальчиками, но и во многих отношениях отличный. Вот идут по улице, обняв друг друга за талию, четыре девочки, перегородив весь тротуар. Что им в этом нравится? Ощущение прижатости друг к другу.
Понаблюдайте за женатыми парами и влюбленными на призывном пункте, когда мужчины уходят служить, а то и воевать. Я слышал, как жены говорили: “Поцелуй меня так крепко, чтобы кровь выступила на губах, может, нам никог­да больше не придется целоваться. Прижми меня так, чтобы косточки затреща­ли. Хочу запомнить это объятие”. И в то же время самый легкий поцелуй на­сильника обжигает огнем, потому что он в прямом смысле незабываемый, ибо губит всю дальнейшую судьбу девушки. Такой эмоциональный фон.
Если к вам приходит пациент с какой-нибудь бессмысленной фобией, посочув­ствуйте ему и тем или иным путем помогите ему преодолеть ее.
Как-то мне довелось читать лекцию в Мемфисе, штат Теннеси. Там присутство­вала и опекавшая меня пара. По окончании лекции хозяйка предложила: “По­скольку лекция затянулась, давайте отобедаем в ресторане. Я знаю один сим­патичный французский ресторанчик. Вот уже лет 25 мы с мужем обедаем там дважды в неделю”.
Мне показалось это постоянство не совсем нормальным. Обедать в одном и том же месте, когда в Мемфисе полно ресторанов… А тут 25 лет, дважды в неде­лю… Оставалось согласиться.
Естественно, имея кое-что на уме, я заказал речных устриц. Вы бы видели, с каким выражением они смотрели, как я управляюсь со своими улитками. (Эриксон изображает гримасу отвращения.) Когда осталась последняя устри­ца, я уговорил хозяина попробовать ее. Попробовав, он воскликнул: “О, вкус­но!” Затем он уговорил попробовать и жену, той тоже понравилось. Я заказал себе вторую порцию, а они первую и съели ее с большим удовольствием.
Полгода спустя я опять приехал с лекцией в Мемфис и принимала меня та же пара. Лекция была длинная, и хозяйка опять предложила: “Дома я уже ничего не успею приготовить, давайте пообедаем в ресторане. Нам тут нравится один приятный немецкий ресторанчик, а может, вы предпочитаете другое место? Есть очень хороший рыбный ресторан”. Они предложили мне на выбор несколько мест. Мы выбрали немецкий ресторан. В застольной беседе я не­взначай спросил у мужа: “Кстати, давно вы были в том французском рестора­не?” “Не помню, — задумался он. — Месяца полтора-два тому назад. Милая, ты не помнишь, когда мы там были в последний раз?” — “Думаю, месяца два прошло”.
И это после 25 лет, дважды в неделю… (Эриксон смеется) … Явная патология.
Сид: Неужели они и заказывали одно и то же?
Эриксон: Я не спрашивал. Раз они осмелились отведать речных устриц, то лю­бой рестран в Мемфисе им уже не страшен.
Сидишь у бассейна в мотеле и наблюдаешь. Одни ныряют сходу, а другие сна­чала одной ножкой попробуют воду, затем другой и наконец решаются оку­нуться целиком.
Когда я начал работать в Вустере, ко мне очень тепло отнеслись молодожены Том и Марта, работавшие в больнице младшими психиатрами. Как-то они при­гласили меня на озеро, расположенное рядом с подсобной фермой больницы. Надев плавки и завернувшись в купальный халат, я сел к ним в машину. Ехать до озера было с полмили, но всю дорогу Марта была очень мрачна, молчалива и замкнута. Том, наоборот, был сплошное очарование, приятный, общительный собеседник. Это меня озадачило.
Когда мы подъехали к стоянке, Марта выскочила из машины, бросила халат на заднее сиденье и направилась прямо к берегу. Она бросилась в воду и стреми­тельно поплыла, не сказав нам ни слова.
Том не спеша выбрался из машины. Аккуратно положил халат на заднее сиде­нье, я тоже последовал его примеру. Том подошел к воде и, когда большой па­лец ноги коснулся влажного песка, он произнес: “Пожалуй, я сегодня попла­ваю”.
Я нырнул и поплыл вслед за Мартой. На обратном пути я спросил у нее: “Сколько воды Том наливает в ванну?” “Каких-то несчастных три сантимет­ра”, — выпалила Марта.
На той же неделе Тому предложили повышение: должность старшего психиат­ра. “Мне кажется, я еще не готов”, — ответил он заведующему отделением.
Тот, однако, возразил: “Я бы не предложил тебе это место, если бы не был уве­рен, что ты готов. Либо ты начинаешь работать в новой должности, либо увольняйся и ищи себе работу в другом месте”.
Том и Марта уехали. К тому времени я убедился, насколько они были влюбле­ны друг в друга. Марта мечтала о собственном уютном домике и о детях.
Двадцать пять лет спустя я приехал с лекцией в Пенсильванию. По окончании ко мне подошли седоголовый старик и старая изможденная женщина: “Вы нас узнаете?” — “Нет, но судя по вопросу, должен”. “Это я, Том”, — сказал старик. “А я — Марта”, — произнесла женщина. “Когда же ты поплаваешь Том?” — “Завтра”, — ответил он. Я повернулся к Марте и спросил: “Сколько воды он на­ливает в ванну?” — “Все те же чертовы жалкие три сантиметра”. “Чем ты сей­час занимаешься, Том?” — “Я ушел в отставку”, — ответил он. “В каком чине?” — “Младшего психиатра”. Жаль, у меня тогда было мало времени, а то уж как-нибудь затолкал бы я Тома в то озеро.
 Сид: А как с Мартой?
Эриксон: Тогда у Марты были бы дети. Если удается сломать сковывающую мо­дель фобии, то человек готов к новым поискам. А наши пациенты склонны ограничивать себя и тем лишают себя очень многого.
Вчера вечером мне позвонил приятель из Калифорнии. “Я нашел способ, как излечить подростков от их идиотских выходок. Надо поместить их в глубокую заморозку и оттаять, когда им будет 21 год”. (Эриксон смеется.)
Моего сына Ланса совершенно серьезно беспокоило и возмущало отсутствие у меня ума. Он мне так прямо и заявил, что я довольно туп. Затем он уехал учиться в Мичиганский университет. Позднее он признался: “Знаешь, папа, мне хватило двух лет, чтобы заметить, что ты как-то вдруг перемахнул от идиотиз­ма к интеллекту”. Недавно он позвонил мне из Мичигана и сообщил: “Папа, считай себя отмщенным. Мой старший, наконец, открыл, что у меня есть кое-какие мозги, и заявил мне об этом. А у меня еще трое таких открывателей!”
 Мужчина: Мой отец мне то же самое рассказывал. (Эриксон согласно кивает.)
Эриксон: Расскажу вам об одной истории болезни. История и сложная, и весь­ма незамысловатая.
Роберт Дин окончил военно-морское училище в чине младшего лейтенанта. Шла война, его назначили служить на эсминец и дали месячный отпуск. Ро­берт отправился к Фрэнсису Брейкленду, главному психиатру флота, и объяс­нил, что страдает неврозом. Брейкленд признал, что проблема существует, но объяснил Роберту: “Младший лейтенат, я ничем не могу вам помочь. Я не могу изменить приказ или добиться вашего перевода на береговую службу. У вас приказ явиться на эсминец. Я могу потребовать военного суда. Суд пошлет вас в Уолтер Рид-госпиталь. Вам станет хуже, и вас переведут в госпиталь Св. Ели­заветы. Там вы останетесь надолго и будете потихоньку сходить с ума и так доживете свою жизнь. Я вам советую в свой отпуск поехать в клинику Джона Хопкинса и узнать, не могут ли они вам помочь частным образом”.
Роберт прибыл туда и рассказал о своей беде. Они обо всем тщательно рас­спросили и сказали: “Помочь вам не можем. Но в Мичигане работает некий Эриксон. Возможно, он вам поможет”.
Роберт позвонил отцу в Нью-Йорк, а тот позвонил мне и попросил принять его сына. Я ответил, что на следующей неделе буду в Филадельфии. Пусть он туда приедет и расскажет мне все о сыне, а я подумаю, что можно сделать.
Отец Роберта нашел меня в гостинице. Он вошел в мой номер, представился и сказал: “Во мне всего полтора метра росту. Я из кожи вон лез, чтобы вытянуть­ся и попасть в действующую армию во время Первой мировой войны. Я тонна­ми поглощал бананы и ведрами пил молоко, чтобы пройти хотя бы по весу. А чертово начальство всю войну продержало меня рядовым в прачечной роте. Я поклялся, что когда демобилизуюсь и женюсь, и у меня родится сын, сделаю все, чтобы он стал боевым офицером, желательно на флоте. Раз уж я не сго­дился для американской армии”.
“Понятно, — заметил я, — но в чем же заключается проблема Роберта?” — “Как вам сказать, у него, что называется, “застенчивый” мочевой пузырь. Он не может мочиться на людях. Вот дуралей. Говорит, что это у него с самого дет­ства. Уж так намучился, пока учился в училище. Кстати, говорят вы, “мозгоп-равы”, зарабатываете кучу денег. Что это вы остановились в таком дешевом номере? Или просто жадность подвела?” — бесцеремонно поинтересовался отец Роберта.
“Что еще вы можете рассказать о Роберте?” — спросил я. “У него были про­блемы и в бойскаутском лагере. Почему вы себе приличную одежду не купи­те? Неужто вы не можете позволить себе костюмчик получше?” “Давайте луч­ше о Роберте”, — перебил я. “Приезжая на каникулы, Роберт не мог пользо­ваться уборной на автобусной станции. Ему приходилось снимать номер в ближайшей гостинице и делать свои дела, запершись в ванной. Он и в школе не мог пользоваться общим туалетом… Неужели у вас нет денег на приличный галстук?” “Давайте дальше о Роберте”, — предложил я.
“Время-то уже обеденное, — возразил он. — Неужели вы можете таким пуга­лом заявиться в ресторан гостиницы?” Я ответил, что вполне могу.
По дороге в ресторан он поинтересовался, не смущает ли меня моя кривобокая походка. “Представляю, сколько старушонок вы посшибали на улицах, а сколь­ко раз падали, споткнувшись о какого-нибудь постреленка? А уж сбитым вами старикам, верно, и счету нет?” “Как-то обхожусь”, — ответил я.
Когда мы вошли в зал, отец Роберта заявил: “В этой гостинице отвратно гото­вят. Тут в середине следующего квартала есть славный ресторанчик. Если мы попробуем туда добраться пешком, сможете дотащить в целости свой хилый остов, не покалечив встречных стариков и старушек и не споткнувшись о ка­кого-нибудь пацана? Или такси взять?” Я пообещал дотащиться в целости.
В середине следующего квартала он извинился за ошибку. Ресторан находился в следующем квартале. По дороге он всячески издевался над моей походкой, внешним видом и всем, что только приходило ему в голову.
Он сообщил, что занимается торговлей недвижимостью и считает делом чести выжать из каждого клиента все до последнего цента.
Наконец, мы прибыли в ресторан, который, как оказалось, был расположен в двенадцати кварталах от гостиницы. “Конечно, можно пообедать и на первом этаже, — заявил папаша. — Но я предпочитаю на галерее. Как бы нам заки­нуть туда ваш остов? Сами управитесь или помочь?” Я сказал, что управлюсь сам. Столик выбрал он сам.
Пока мы поджидали официантку, папаша сообщил: “Повара здесь изумитель­ные. Мясное готовят — пальчики оближешь. А вот рыба у них — или гнилье, или недожареная, а в пюре одна вода и картошка недоваренная. А чай со льдом они из речки качают, а сверху ледок плавает. Кошмар!”
Подошла официантка, и папаша кивнул головой, показывая, чтобы я первый изучил меню. Я заказал жаркое из ребрышек, печеный картофель и горячий кофе. И еще что-то на десерт, я уж забыл. Официантка повернулась к папаше и подала ему меню, он тут же произнес: “Его заказ отменяется. Принеси ему рыбу с пюре и чай со льдом”. Себе он заказал то, что вначале заказал я: жар­кое из ребрышек, печеную картошку, кофе и десерт. Официантка не сводила с меня вопросительных глаз, но я сидел с каменным лицом. Развлечение было что надо.
Наконец официантка вернулась с двумя подносами. Выражение лица у нее было несчастное и беспокойное. Я сказал: “Подайте рыбу с пюре этому джен­тльмену, как он и заказывал. А мне, пожалуйста, жаркое”. Она так и сделала и мгновенно улетучилась. Папаша посмотрел на меня и сказал: “Такого со мной еще никто не проделывал”. “Все когда-нибудь случается в первый раз”, — от­ветил я.
Он проглотил свою рыбу с пюре и выпил чай со льдом. Я наслаждался реб­рышками.
Когда мы кончили обедать, он заявил: “Я привел вас в отличный ресторан. По­чему бы вам не взять на себя расходы?” Я ответил: “Вы меня пригласили. Я ваш гость. Вам и платить”. “Может, хоть чаевые заплатите?” — сопротивлялся он. “Это дело хозяина”, — ответил я.
Наконец, на свет появился разбухший техасский бумажник, где желательно чтобы была хотя бы одна тысячедолларовая бумажка, несколько пятисотен­ных, сотенных, полусотенных и по мелочи: двадцатки, десятки, пятерки и од­нодолларовые купюры.
Извлек он этот пузатый бумажник, отсчитал какую-то сумму и полез в карман за мелочью. На чай он оставил 5 центов. Хорошо, что я тайком от папаши пе­редал девушке хорошие чаевые. Бедняжка так изнервничалась, что ей такое успокоительное было как раз кстати. (Смех.) Мой “кормилец” предложил ста­щить мой остов с лестницы, на что я ответил, что на худой конец могу сам с нее скатиться, без его помощи. Когда мы вышли на улицу, он снова проявил ко мне внимание. “Дотянете до гостиницы, не развалитесь? Или такси брать?” “Думаю, дойду”, — ответил я. Мы возвращались под аккомпанемент весьма не­лестных замечаний в мой адрес со стороны мистера Дина.
Когда мы пришли, я сказал: “Меня еще кое-что интересует о вашем сыне”. Мы поднялись в мой номер. Он тут же заявил, что чемодан у меня мог бы быть по­лучше, а дешевле моего кейса он не встречал. Когда я стал записывать кое-что из того, что он говорил, он и тут не удержался: “Да что вы за человек, черт по­бери! Даже своей ручки нет! Пишете гостиничной ручкой на гостиничной бу­маге”. “Расскажите мне подробнее о Роберте,” — перебил я. Он вспомнил еще какие-то моменты и спросил, возьмусь ли я лечить Роберта. Я попросил: “Пе­редайте Роберту, чтобы он явился ко мне на прием в мой кабинет в Мичигане, ровно в 6 часов вечера.
Роберт явился в форме младшего лейтенанта флота. Заглянув в дверь из кори­дора, он сказал: “Так это вы та ученая шишка, что собирается меня лечить?” “Я психиатр, который собирается с вами работать”, — ответил я.
Роберт вошел в приемную и окинул изучающим взглядом почти двухметрового практиканта в военной форме. Призванным в армиию студентам-медикам разрешалось служить свой срок в медицинских учреждениях. “А что здесь делает эта здоровая бутыль ни с чем?” — поинтересовался Роберт. “Джерри — сту­дент-медик и помогает мне”, — объяснил я. “Какой же вы великий специалист, если в помощниках студент?” — усмехнулся Роберт. “Весьма знающий специа­лист”, — ответил я.
Тут Роберт заметил в кабинете моего друга, профессора-искусствоведа из Ми­чиганского университета. “А этот хмырь с цедилкой для супа под носом что здесь ошивается?” — “Он профессор искусствоведения из Мичиганского уни­верситета. Он тоже будет помогать мне в твоем лечении”.
“А я думал, что медицинская консультация — дело приватное”, — сказал Ро­берт. “Это так. Именно для того, чтобы не было никакого разглашения меди­цинской тайны, мне нужно столько помощников. Входи и садись”.
Роберт сел. Джерри закрыл дверь. “Джерри, — приказал я, — войди в глубо­кий транс”. Джерри вошел, и я продемонстрировал ряд гипнотических явле­ний. Работать с Джерри было замечательно.
Я оставил Джерри в трансе и обратился к профессору: “Теперь ты войдешь в транс. Когда Джерри вошел в транс, он знал, что ты не спишь. Так вот, в состо­янии транса сохраняй видимость бодрствования. Ты будешь разговаривать с Робертом и со мной, но не будешь ни видеть, ни слышать Джерри”. Профессор сразу же вошел в транс.
Я разбудил Джерри и затеял обычный разговор. По ходу беседы я спрашивал о чем-то профессора, тот отвечал. Затем профессор обратился к Роберту, а Джерри повернулся с каким-то вопросом к профессору. “Послушай, Роберт”, — профессор, не ответив, обратился к Роберту, затем ко мне. Джерри растерянно смотрел, озадаченный такой неучтивостью. Он еще раз попытался о чем-то спросить профессора, но тот, не обращая на него внимания, продолжал беседо­вать с Робертом. Тут глаза у Джерри расширились, он улыбнулся и обратился ко мне: “Вы ввели его в транс, пока я сам был в трансе?” “Верно”, — ответил я.
Затем я вновь вернул Джерри в состояние транса и разбудил профессора. Я разбудил Джерри, внушив ему амнезию в отношении второго транса, так что он пребывал в убеждении, что профессор все еще в трансе и поэтому очень удивился, когда тот к нему обратился.
Роберт совсем запутался, а я манипулировал с Джерри и профессором, демон­стрируя все новые и новые явления гипноза. Все это чрезвычайно заинтересо­вало Роберта, и вся его враждебность ко мне улетучилась.
Наконец, я сказал: “Спокойной ночи, Роберт, увидимся завтра в 6 часов вече­ра”. Профессору я сказал, что ему больше не надо приходить. Он свое дело сделал. А Джерри я попросил являться каждый вечер.
Когда на следующий вечер Роберт пришел ко мне, я ему сказал: “Прошлым ве­чером я показал тебе, что такое гипноз. Сегодня я введу тебя в легкий транс. Транс может быть легким, средним и глубоким. Когда ты будешь в трансе, я по­прошу тебя делать то же самое, что делали Джерри и профессор”. “Буду ста­раться изо всех сил”, — ответил Роберт.
Погрузив Роберта в транс, я напомнил ему, как вчера Джерри в состоянии транса автоматически рисовал, и писал, и выполнял различные постгипноти­ческие внушения. “Когда ты проснешься, твоя правая рука потянется к пись­менному столу, сама возьмет карандаш и ты нарисуешь картинку. Ты этого даже не заметишь, поскольку будешь увлечен беседой с Джерри”.
Проснувшись, Роберт разговорился с Джерри. Они так увлеклись беседой, что Роберт не заметил, как его правая рука взяла карандаш и нарисовала человеч­ка в лежавшем под рукой блокноте. Рисунок был детский: кружочек вместо го­ловы, затем палочка-шея, прямая линия вместо туловища, прямые палочки для рук и ног, заканчивающиеся кружочками. А внизу написано: “Отец”. К моему удивлению, Роберт машинально вырвал листок из блокнота, смял его в комок и сунул с таким же отсутствующим видом в карман куртки. Мы с Джерри разго­варивали, а сами тем временем наблюдали за происходившим периферическим зрением.
Роберт явился на следующий вечер, но, войдя в кабинет, покраснел. Мы с Джерри заметили это. “Как тебе спалось прошлой ночью, Роберт?” — спросил я. “Отлично. Хорошо спалось”, — ответил Роберт. “А ночью ничего неожидан­ного не произошло?” — спросил я.
“Нет”, — ответил Роберт и снова покраснел. “Роберт, мне кажется, ты гово­ришь неправду. Вчера ночью произошло что-то необычное?” — повторил я. “Ну хорошо, — сдался Роберт, — вчера, когда я ложился спать, я обнаружил в кармане скомканный лист бумаги. Ума не приложу, как он туда попал, только не я его туда положил. Выкинул его в корзинку”. И снова покраснел. “Роберт, я полагаю, ты мне врешь. Что ты сделал с этим комком?” “Я расправил его”, — ответил Роберт. “И что ты там увидел?” — “Детский рисунок человечка, а вни­зу печатными буквами было выведено “Отец'”. Я снова спросил: “Что ты сде­лал с листком?” — “Бросил в корзинку”. Роберт опять покраснел. “Роберт, ска­жи мне правду”, — настаивал я. — Что ты сделал с этим листком бумаги?” Ро­берт решил больше не упираться. “Ладно, говорить, так говорить. Я бросил его в унитаз, помочился на него и спустил воду”. — “Спасибо тебе, Роберт, что сказал правду”. Джерри и Роберт хорошо поладили, и у них всегда находилось, о чем поговорить. Они поболтали и в этот вечер, затем я отпустил Роберта, а Джерри задержался, и я поделился с ним своими предположениями в отноше­нии дальнейших событий.
Джерри был очень способный студент. На следующий вечер, поздоровавшись, они с Робертом тут же затеяли оживленную беседу. Говорили о чем угодно, кроме проблемы Роберта.
В первый же вечер Роберт рассказал мне о своей проблеме. Сколько он себя помнил, ему всегда приходилось искать укромное местечко, чтобы помочиться. Когда и почему это началось, он не знает. Учеба в училище была для него су­щим адом. Ему всегда приходилось нарушать режим и искать уединения после отбоя, потому что днем он не мог пользоваться общей уборной из боязни, что кто-нибудь может войти. Он изучил все уборные в училище с точки зрения их занятости по времени и установил, что три из них бывают наверняка свобод­ны в час, два и три часа ночи. Ему приходилось тайком выскальзывать из об­щей спальни и пробираться в один из этих туалетов и так же тайком возвра­щаться. К счастью, его ни разу не застукали.
“Была еще одна пытка во время учебы в училище. Для поддержания добросо­седских отношений горожане по пятницам приглашали нас к себе домой на выходные. Обычно нас разбирали в пятницу вечером. Приедешь в дом, а хо­зяйка без конца потчует то кофе, то чаем с молоком, легкими напитками, ви­ном и сидром. И все угощения на один лад, ничего другого ни одной в голову не приходит. Я человек вежливый, вот и пью. За завтраком опять стакан моло­ка или сока. В воскресенье тоже только и делаю, что пью, пью и пью: отка­жусь — обижу хозяев. Мне приходилось терпеть до утра понедельника, когда мы возвращались в училище, и я мчался в одну из трех моих уборных. Какие муки я терпел с переполненным пузырем с вечера пятницы, всю субботу, вос­кресенье и до утра понедельника. Страшнее ничего не придумать.
Если я вдруг слышал звук шагов рядом с уборной, у меня в голове раздавался страшный раскат грома и я буквально цепенел. Иногда я не мог прийти в себя в течение часа и больше.
В училище мне приходилось очень тяжко. А куда денешься? Отец хотел, чтобы я стал морским офицером, и я должен был оправдать его ожидания. А когда я приезжал на каникулы, отец издевался надо мной за то, что я ходил мочиться в номер гостиницы. Когда я заканчивал школу, он и тогда просто зверел из-за этой гостиницы.
Я не люблю отца. Он каждый день пьет пиво, напивается каждую субботу и воскресенье. Обзывает мать занудой за то, что она ходит в церковь и принад­лежит к Женскому христианскому союзу воздержания. Мне это не нравится. Не могу сказать, что мое детство было счастливым. Отец любит досуха выжи­мать своих клиентов, чем он успешно и занимается. Он дует свое пиво, а я его терпеть не могу. И еще он пилит меня за то, что я на стороне матери”.
Так мы беседовали в этот вечер, как вдруг Роберт взглянул на окно и сказал: “Вроде бы дождь пошел? Кажется, по стеклу скатилась капля?” В небе не было ни облачка и никакой влаги на стекле. Но реплика была символической. Я знал, что в ней скрывается какой-то глубокий смысл, но в голову пришла единственная аналогия: дождь — это падающая вода, и моча — тоже падаю­щая вода. Роберт сказал мне это в символической форме.
“Есть какие-нибудь конкретные планы на выходные?” — спросил я у Джерри. “Если вы меня отпустите, я хотел бы спуститься на байдарке в низовья реки Осейбе в Северном Мичигане. Эта речка для байдарочного похода то, что надо. Я уже по ней ходил. Там такие быстрины — дух захватывает!”
Повернувшись к Роберту, я спросил: “А ты куда собираешься на выходные?” “Пожалуй, я съезжу домой, повидать маму”, — ответил он. “А заниматься чем будешь?” — “Если не будет дождя, выкошу лужайку”.
Мне показалось очень символическим намерение выкосить лужайку, если не будет дождя, со стороны человека, которому предстоит отправиться на войну, в действующую армию.
“Хорошо, — сказал я. — Жду тебя в понедельник в шесть часов вечера”. Я спросил, каким поездом он поедет домой в Сиракузы и предупредил: “Смотри, не опоздай на поезд”.
Я позвонил отцу Роберта, мистеру Дину, и сказал, каким поездом ему следует приехать в Детройт повидаться со мной. Я настоятельно просил его приехать именно этим поездом. Он недовольно пробурчал что-то, но согласился. Я не хотел, чтобы они с Робертом встретились у него дома.
Заявившись ко мне на следующий день после прибытия, папаша взглянул на мою секретаршу и процедил: “А эта серая мышь что здесь делает?” — “Мисс Х. мой секретарь. Она работает в свой выходной день, чтобы помочь мне в работе с вашим сыном. В данный момент она стенографирует все, что говорите вы, что говорю я и что надумает сказать любой из присутствующих”, — объяснил я. “А нельзя эту старую перечницу выставить отсюда?” — поинтересовался папаша. “Нет, она должна вести запись всех разговоров”.
“А эта водонапорная башня что здесь околачивается?” — спросил он, глядя на Джерри. “Он — студент-медик. Помогает мне в работе с вашим сыном, уча­ствует в процессе лечения”, — ответил я. “Тоже мне мудрец, без какого-то сту­дента не может обойтись”, — бросил презрительно папаша. “Очень способного студента”, — добавил я.
Тут мистер Дин заметил профессора и сказал: “Еще этого хмыря здесь недоста­вало, зачем он тут?” — “Это профессор искусствоведения из Мичиганского университета. Он тоже помогает мне в лечении вашего сына”.
“О Господи! Я-то думал, что медицинское обследование — дело конфиденци­альное”. — “Да, мы все храним медицинскую тайну, надеюсь, и вы не пробол­таетесь”.
“А нельзя это старое чучело вытурить?” — опять спросил мистер Дин. “Она не старая, просто преждевременно поседела, она работает в свой выходной день и не прекратит работу, пока ей не заплатят”, — заявил я. “С чего это я буду ей платить? Она же ваша секретарша”, — возмутился он. “Но она занята в лече­нии вашего сына. Платить будете вы”, — возразил я. “Но секретарша-то она ваша”, — не сдавался мистер Дин. “Она работает ради вашего сына. Заплатите ей”, — не отступал я. “Так я должен?” — “Конечно, вы”, — заключил я.
Мистер Дин извлек из кармана уже знакомый мне бумажник и спросил: “Дол­лара достаточно?” — “Не делайте из себя посмешище”, — сказал я. “Вы хотите сказать, что я должен заплатить этой серой мыши пять долларов?” — возму­тился он. “Конечно, нет. Повторяю, не будьте посмешищем”. — “Десять долла­ров?” “Вы только слегка приблизились к необходимой сумме”, — заметил я. “Неужто 15 долларов?” — “Вы почти угадали, 30 долларов”, — твердо сказал я. “Вы рехнулись”, — констатировал мистер Дин. “Отнюдь нет, просто я хочу, чтобы людям платили по заслугам”. Он отсчитал 30 долларов и отдал секре­тарше. Та написала расписку, поблагодарила его и откланялась.
Тут мистер Дин огляделся вокруг и спросил: “А эти хмыри чего ожидают? Им тоже надо платить?” “Разумеется”, — ответил я. “Долларов 30?” — спросил он. “Не смешите людей. По 75 каждому”, — потребовал я. “Да, у вас стоит по­учиться, как выжать из клиента последний цент”, — пробурчал папаша. “Пла­тите, платите”, — повторил я. Оба моих помощника получили по 75 долларов, написали расписки и, попрощавшись, ушли.
Обратившись ко мне, мистер Дин произнес: “Полагаю, и вы хотите получить свою долю. Думаю, 100 долларов хватит”. “От такой суммы даже куры рассме­ются”, — ответил я. “Уж не собираетесь ли вы содрать с меня 500 долла­ров?” — ахнул мистер Дин. “Ну, что вы, — ответил я. — Пока я с вас возьму 1.500 наличными”. “Да, у вас можно поучиться, как стричь клиента догола”, — заключил папаша и, отсчитав три пятисотдолларовые бумажки, вручил их мне, получив взамен расписку.
“Что у вас еще на уме? Выкладывайте”, — предложил мистер Дин. “Есть кое-что”, — ответил я. “Вы любите пиво, а ваша жена любит ходить в церковь. Она член Женского христианского союза воздержания. Ей не нравится, что вы на­пиваетесь по выходным и что от вас разит пивным перегаром каждый божий день. Так вот, я сделаю так, что вы будете выпивать не более четырех стаканов пива”. “Так еще жить можно, черт побери”, — обрадовался папаша Дин. “Вы не совсем то подумали, — заметил я. — Я имел в виду двухсотграммовые стака­ны, а не бадьи, на которые вы рассчитывали. Пишите на мое имя долговое обя­зательство на получение 1000 долларов по первому требованию. В тот же день, когда вы напьетесь, я предъявлю его к оплате. Что касается пива, можете позволить себе четыре двухсотграммовых стакана в день и не больше”.
Мистер Дин написал обязательство и добавил: “Знаю теперь, у кого учиться, как вымогать деньги”. “Вот и прекрасно, — ответил я. — Роберт сейчас уехал домой повидаться с матерью. Не хочу, чтобы вы с ним встретились. Вы верне­тесь в Сиракузы таким-то поездом”. И я назвал время отправления поезда.
Роберт возвратился в понедельник утром. Войдя в кабинет, он покраснел. “Как отдыхалось, Роберт?” “Отлично”, — ответил он. “А что ты делал?” — “Я скосил траву на лужайке. Дождя не было”. Сказав это, он еще гуще залился краской.
Еще раньше я попросил Джерри научить меня воинским командам. Роберт сто­ял лицом ко мне. Я приказал: “Смирно! Сомкнуть ряды. Кругом. Марш. Налево. Марш. Стой. Напиться у питьевого фонтана, марш в уборную и помочиться. Кругом. Марш. У фонтана стой! Напиться, оправиться. Марш. Направо. В каби­нет войти. Смирно!” Джерри вскочил и сомкнул ряды с Робертом, который уже стоял по стойке смирно. Все мои команды они выполняли вместе.
“Теперь, Роберт, вольно! — приказал я. — Помнишь, как на той неделе ты ска­зал: “Вроде дождь пошел? Кажется, по стеклу скатилась капля”. В этом был скрыт символический смысл. Я сделал единственное заключение, что дождь — это падающая вода, и льющаяся моча — тоже падающая вода. Ты съездил до­мой, скосил траву на лужайке, и сказал: “Дождя не было”. А теперь, Роберт, я хочу чтобы ты сказал мне всю правду.
“Все это довольно странно, — ответил Роберт. — Я выкосил лужайку, сам не знаю зачем. Потом я поставил косилку обратно в гараж. Дверь в гараже у нас открывается вверх. Так что, когда дверь открыта, с противоположной стороны улицы видно все, что происходит в гараже. Поставив косилку в гараж, я помо­чился на нее. И все вспомнил!
Я был еще совсем маленький, когда, забежав как-то в гараж, увидел новенькую косилку. Тут я взял и написал на нее. Я не слышал, как в гараж вошла мать.
Обеими ладонями она с силой ударила меня по ушам, потом зажала мне рот рукой и притащила в дом. Там она долго и страшно меня отчитывала. Ужасная была лекция.
После этого я мог пользоваться туалетом дома, только если мать была занята на кухне, а отец был на работе. В школе или в летнем лагере мне приходилось далеко убегать в поисках укромного местечка, чтобы пописать. При малей­шем шорохе в голове раздавался раскат грома. Я не воспринимал это как звук оплеух”.
“Так вот в чем твоя проблема, Роберт, — заключил я. — Смирно. Сомкнуть ряды. Кругом. Марш. Кругом. Стой. Напиться как следует. Марш. Пописать. Кругом. Марш. Остановиться у фонтана. Напиться и марш в кабинет. Вольно, джентльмены!” Я спросил: “Как ты думаешь, Роберт, с тобой теперь все будет в порядке?” Роберт рассмеялся и ответил: “Так точно!”
Дождь — это падающая вода. А новую косилку нужно окропить святой водой, так думают маленькие сорванцы.
Все это происходило в июле. На Новый год из Нью-Йорка раздался звонок от мистера Дина: “Я напился в стельку, получи эту чертову тысячу”. Я ответил: “Мистер Дин, когда вы оставили мне долговое обязательство на 1000 долларов с выплатой по первому требованию, я сказал, что имею право получить деньги, как только вы напьетесь. Я не хочу их сейчас получать”. С этого момента он дал зарок не пить больше пива и стал ходить в церковь вместе с женой.
Прошло 25 лет. Рейс, которым я летел, задержался в Сиракузах из-за метели. Я позвонил мистеру Дину из гостиницы. “Добрый день, мистер Дин. Как пожива­ете?” — и назвал себя. “Приезжайте к нам”, — пригласил он. Но я сказал, что мой самолет вылетает в 4 часа утра и мне не хотелось бы причинять ему не­удобства. Он ответил: “Миссис Дин будет сожалеть, что не поговорила с вами”. “А вы попросите ее позвонить мне, когда она возвратится из церкви”, — пред­ложил я. “Обязательно передам”. Мы с ним долго и приятно беседовали.
Роберт всю войну провоевал на своем эсминце. Он был на том корабле, на ко­тором у японцев была принята капитуляция. Видел всю церемонию. После войны Роберт перешел в военно-морскую авиацию и погиб в воздушной катас­трофе в 1949 году.
Кстати, после того звонка, когда мистер Дин сообщил, что он “напился в стель­ку”, каждое Рождество я получал от супругов поздравительные открытки.
Мистер Дин признался во время телефонного разговора: “К пиву с тех пор так и не притронулся. А в церковь хожу исправно”. Когда миссис Дин вернулась из церкви, она позвонила мне в гостиницу. “А что случилось с тем обязатель­ством на 1000 долларов?” — поинтересовалась она. “Я отдал его Роберту и объяснил, при каких обстоятельствах и на каком условии получил его. Роберт пообещал хранить обязательство, чтобы убедиться, что мистер Дин серьезно намерен стать трезвенником, и если это будет так, он сожжет бумагу. Так что, если ее не было среди его вещей, присланных из части, значит, он ее сжег”.
Мистер и миссис Дин уже умерли. Погиб и их сын Роберт. Ему понадобилось 28 дней, чтобы справиться со своим “застенчивым пузырем”. Чтобы добраться до сути, мне понадобилась неделя. Я работал вслепую, хотя и не совсем всле­пую. Встретив его отца, грубияна и задиру, я знал, с кем имею дело. Я укротил его и сделал славным человеческим существом. (Эриксон смотрит на Сида, ожидая его реакции.)
 Сид: Прекрасный рассказ.
Эриксон: Мне жаль, что Роберт погиб. Джерри, и профессор, и “серая мышь” — все, слава Богу, живы.
Надо принимать пациента таким, каков он есть. Ему еще предстоит жить сегод­ня, завтра, через неделю, через месяц, через год. А приходит он к вам из тех условий, в которых живет сейчас.
Заглянуть в прошлое поучительно, но знание прошлого не может его изме­нить. Если вы когда-то испытывали чувство ревности к матери, то это чувство было, и это неизменный факт. Если у вас была чрезмерная фиксация в отноше­нии матери, то это тоже факт. И сколько ни заглядывай в прошлое, факты нельзя изменить. Нужно жить в гармонии с настоящим. Поэтому в лечении ориентируйтесь на то, что пациент живет сегодня, будет жить завтра и, дай Бог, на долгие годы вперед.
А ты как? Надеешься, что я еще протяну несколько годков? (К Сиду.)
 Сид: Без сомнения. Ты говорил, что твой отец дожил до 97 лет.
Эриксон: Хм-м-м. Я как-то видел по одной программе печальную и удручаю­щую передачу об одной старухе из дома для престарелых. Она все жаловалась, как ей плохо в богадельне. Она 40 лет жила на пособие для бедных. Сейчас ей 90 и она все еще живет на пособие в доме для престарелых. “Последние лет шесть у меня нет ни одной радостной минуты, — заявила она, — потому что я каждый день с ужасом жду смерти. Я только и думаю эти последние шесть лет, что мне предстоит умереть, у меня нет ни одного счастливого мгновения”. А я подумал: “Черт побери, почему бы тебе не начать вязать себе шаль и лучше думать о том, как ты в ней покрасуешься, прежде чем откинешь копыта”. (Эриксон улыбается.)
Едва родившись, мы уже начинаем умирать. Одни быстрее, другие медленнее. Надо радоваться жизни именно потому, что однажды утром ты можешь про­снуться покойником. Но ты об этом не узнаешь. Это будет забота для других. А пока радуйся жизни.
Знаете хороший рецепт долголетия? (Обращается к Сиду.)
Сид: Нет. Поделись.
Эриксон: Будь всегда уверен, что утром встанешь. (Смех.) А для пущей верно­сти — выпей побольше воды на ночь. (Смех.)
Сид: Тогда уж точно вскочишь ни свет ни заря.
Эриксон: Полная гарантия. Который сейчас час?
Зигфрид: Без десяти три.
Эриксон: Расскажу вам еще об одном пациенте. Краткая информация для ясно­сти. Когда я учился в медицинском училище, в моем классе был один очень замкнутый и застенчивый студент. Учился он хорошо, но уж очень был роб­кий. Он мне нравился.
Однажды на занятиях по физиологии нас разбили на четыре группы и каждая получила кролика для опытов. Наш профессор, доктор Мид, предупредил нас: “Та группа, у которой кролик умрет, получит оценку ноль. Так что будьте осто­рожны”.
К несчастью, в нашей группе кролик погиб. “Виноват, ребята, но я ставлю вам ноль”. “Виноват, доктор Мид, — возразил я, — но мы еще не провели вскры­тия”. “Хорошо. За то, что сообразил насчет вскрытия, повышаю тебе оценку”. Мы вскрыли кролика и позвали профессора взглянуть. Он убедился, что кро­лик умер от обширного перикардита. “Удивительно, что этот кролик еще жи­вым попал в лабораторию, ему давно полагалось помереть. Ставлю вашей группе высший балл”.
Так вот, в один летний день этот мой бывший одноклассник пришел ко мне в кабинет и сказал: “Я навсегда запомнил того кролика. Обидно было получать ноль, но я никогда не забуду, как тебе сначала повысили балл, а потом по­ставили всем высший балл только потому, что ты уверенно возражал докто­ру Миду.
А я вот уже 20 лет практикую в пригороде Милуоки, а теперь вынужден подать в отставку, потому что нервы совсем сдали. Знаешь, когда я был маленький, мои родители были очень богаты. У нас был громадный дом в Милуоки и перед ним огромный газон.
Каждую весну я должен был выкапывать одуванчики, а родители платили мне пять центов за громадную корзину. Когда набиралась полная корзина, я звал отца, чтобы он утоптал одуванчики, и корзина получалась заполненной лишь наполовину. Затем я опять наполнял ее доверху и мать или отец снова утрам­бовывали одуванчики. Такая тяжелая и долгая работа и всего за пять центов.
Когда я учился в медицинском училище, я познакомился с девушкой из Милуо-ки. У нее были точно такие же родители. Мы полюбили друг друга и пожени­лись тайком. Она боялась признаться своим родителям, а я — своим. Затем умерли ее отец и мать, потом умер мой отец. Отец оставил мне большое состо­яние, так что материально я независим. У матери свое состояние. Жена тоже богата и независима, но никому от этого не стало легче.
Когда окончилась моя практика, мать известила меня, что мне следует открыть собственное дело в определенном пригороде Милуоки. Она сняла мне помеще­ние для приема пациентов и наняла опытную медсестру вести дела в моем офисе. Она забрала все в свои руки. На мою долю оставалось обследование, за­пись в историю болезни и выписка рецептов. Рецепты она забирала, все объяс­няла больным и записывала их на следующий прием. А я только работал. Она заправляла всеми делами и мною впридачу.
В течение дня я несколько раз мочу штаны. Всегда приношу с собой несколько пар запасных. Но я люблю медицину.
Жена у меня весьма общительная женщина, а я так и не научился сближаться с людьми. Жена любит принимать гостей. Если я прихожу домой, а там полно гостей, я прохожу молча через гостиную и спускаюсь в подвал. Я выращиваю там орхидеи, это мое хобби. Вот я и сижу там, пока не уйдет последний гость.
Завтракаю я дома, иногда в ресторане. Но там я очень нервничаю, не могу дол­го оставаться. Еще не люблю ходить в рестораны, где обслуживают официант­ки. Предпочитаю официантов. Чтобы не задерживаться долго в ресторане, в одном я заказываю пюре, быстро проглатываю и иду в другой ресторан. Там я заказываю свиную отбивную, быстро съедаю и иду в третий. В третьем ресто­ране заказываю овощи, хлеб и молоко, быстро управляюсь и ухожу. Если мне захочется десерта, я иду еще куда-нибудь, где обслуживает официант.
У нас в доме никогда не празднуется День Благодарения и Рождество. На Рож­дество мы всей семьей уезжаем в Солнечную Долину, в штате Айдахо. Жена и дочь отправляются кататься на лыжах с остальными отдыхающими. А я встаю рано и катаюсь там, где никого нет, а возвращаюсь, когда стемнеет. Там есть несколько мест, где можно перекусить и где обслуживают только мужчины.
У матери есть летний домик на берегу озера. Она купила его для нас с женой и для нашей дочери. Мать всегда звонит ко мне на работу и указывает, когда мне брать отпуск, и сама берет отпуск на это же время.
Каждое утро мать приходит к жене и распоряжается, что приготовить на завт­рак, на обед и на ужин. Мне она говорит, по каким дням мне плавать, по каким ходить под парусом, когда плавать на байдарке и когда удить рыбу. А у меня не хватает смелости восстать против матери, и у жены тоже, потому что ее ро­дители затюкали ее точно так же, как мои меня. Но ее родители хоть умерли, так что она живет более или менее в свое удовольствие, чего нельзя сказать обо мне.
Я люблю играть на виолончели и, говорят, у меня это весьма недурно получа­ется. Но я могу играть, только запершись в своей спальне. Жена и дочь слуша­ют под дверью.
Мамаша звонит мне каждый день и битый час рассказывает о том, как она про­вела день. Дважды в неделю я должен писать ей письма на десяти страницах. Она помыкает мною, и я больше не в силах выносить все это.
Я приехал в Феникс и купил дом с участком. Жене я сказал, что бросаю меди­цинскую практику и мы переезжаем в Феникс. Она была очень недовольна из-за того, что я не дал ей самой выбрать дом и участок. А я просто боялся ей обо всем сказать. Я всю свою жизнь боюсь”.
“Послушай, Ральф, прежде чем начать тебя лечить, я должен поговорить с тво­ей женой и дочерью. Сколько дочке лет?” “Двадцать один год”, — ответил Ральф. “Хорошо. Пусть жена придет ко мне завтра, а дочка — послезавтра”.
Я побеседовал с обеими, и жена подтвердила все, что сказал ее муж. Она еще добавила, что муж всегда водил дочь в ресторан на День Благодарения, так как суета званого обеда в доме ему не по силам. Жена подтвердила, что они ни­когда не праздновали Рождества, у них никогда не было рождественской елки и подарков.
На приеме у меня дочь сказала: “Я люблю папу. Он мягкий и кроткий, добрый человек. Но он никогда меня не поцеловал, не обнял, никогда не сказал, что любит меня. Он никогда ничего мне не подарил ни на день рождения, ни на Рождество, не преподнес веселой открытки на День Святого Валентина или поздравительной открытки на Пасху. Он мягкий, добрый, кроткий человек, ко­торый, кажется, боится всего на свете, кроме своих пациентов. И пациенты лю­бят его. Он хороший практик. Только мне хотелось бы, чтобы у меня был па­почка”.
Когда Ральф снова пришел ко мне, я сказал ему: “Твоя жена и дочь подтверди­ли твой рассказ и кое-что к нему добавили. Я буду действовать с тобой, как с доктором Мидом. Ему я сказал, что нельзя ставить ноль, потому что не сделано вскрытие. Затем он повысил оценку именно потому, что вскрытие пока еще не было сделано. И, к счастью, он поставил нам высший балл после вскрытия. Точно так же, Ральф, я буду лечить тебя”.
Первое, что я с тобой сделаю, это заставлю перестать мочить штаны. Сейчас начало лета. Я осмотрел твой дом и участок. Там тьма одуванчиков. Жена даст тебе садовый совок и корзину. Надень пару старых черных брюк, в восемь утра выходи на участок и выкапывай одуванчики. Там их прорва, Ральф. Бу­дешь сидеть на газоне с восьми утра до шести вечера. Жена принесет тебе литров восемь лимонада и солевые таблетки. Таблетки принимай по своему ус­мотрению, но все восемь литров лимонада ты должен выпить. Когда захочется помочиться, мочись прямо на землю, где сидишь. Феникс — городок неболь­шой (в ту пору, о которой идет речь), и народ здесь дружелюбный. Прохожие будут останавливаться, заговаривать с тобой, и наблюдать, как ты расправля­ешься с одуванчиками. А ты знай себе попивай лимонад да пописывай и бу­дешь сидеть там целый день”.
Ральф все так и сделал. Надел большую соломенную шляпу от солнца и стал выкапывать одуванчики. Жена периодически разгружала полную корзинку. Вечером он принял ванну и лег спать. На следующее утро он надел другую пару старых брюк и пошел выкапывать одуванчики у соседей. Работал весь день, но время от времени бегал в свой туалет облегчиться.
Тут и мокрым штанам конец. За тот первый и единственный день ему мокроты по горло хватило. Он выяснил, что если можно жить, сидя в мокрых штанах, да еще беседуя с незнакомыми людьми, значит, жить вообще можно.
Ральф стал приходить ко мне регулярно, и мы о многом беседовали. Как-то я ему говорю: “Ты как-то чудно делаешь покупки. Сам покупаешь себе рубашки, костюмы, обувь. Входишь в магазин и говоришь: “Я беру эту рубашку (Эрик­сон, не глядя, показывает в сторону), а потом заказываешь доставку на дом с оплатой после доставки. А дома выясняется, что не твой размер, и ты ее отсы­лаешь в магазин. Снова приходишь и снова говоришь: “Я беру эту рубашку” (Эриксон, не глядя, показывает в сторону), и так до тех пор, пока не натыка­ешься на свой размер. Ты так же покупаешь свои костюмы и обувь.
Ты просто не умеешь покупать. Я научу тебя. Хочешь, приходи ко мне в каби­нет или я зайду к тебе домой. Во вторник мы пойдем по магазинам”.
Ральф пришел ко мне в кабинет и спросил: “А это обязательно сегодня надо идти?” — “Да. Мы займемся покупками с толком и не спеша”.
Ральфа прямо передернуло, когда он увидел, у какого магазина я остановился. Когда мы вошли, очаровательная служащая подошла к нам и произнесла: “Доб­рое утро, доктор Эриксон. А вы, вероятно, доктор Стивенсон. Я уверена, вы за­хотите купить что-нибудь из нижнего белья для вашей супруги”. И она пред­ложила большой выбор трусиков последнего фасона, бюстгальтеров, комбина­ций и чулок, причем с большой торговой скидкой.
Ральф не решался, какие трусики купить жене и дочери. Девушка предложила: “Доктор, очень хороши черные кружевные панталоны. Такие любой женщине понравятся. Смотрите, и у меня такие же”. Она задрала юбку, а Ральф попытал­ся отвернуться, но заметив, что я с удовольствием любуюсь черными кружев­ными трусиками, Ральф тоже осмелился взглянуть.
Девушка охотно оттянула кофту на груди и показала свой лифчик, а затем подвела нас к прилавку с последними фасонами лифчиков, комбинаций и чу­лок. Она показала на своей ноге, как хорошо сидят чулки. Бедный Ральф по­нял, что, пока он все не посмотрит, не пощупает и не выберет покупку, ему из магазина не выбраться.
О размерах Ральф как-то вообще не подумал. Он накупил белья на 200 долла­ров. В 1950 году на эту сумму получилась приличная куча. Все это ему упако­вали и отослали домой. Жена и дочь перебрали покупки и не нашли ничего подходящего по размеру. Пришлось отдать все в Армию Спасения. Они отпра­вились в город и купили себе то же самое, но только своего размера.
“Послушай, — обратился я как-то к Ральфу, — тебе предстоит сделать еще один решительный шаг. Вряд ли ты когда-нибудь водил свою жену смотреть на восход солнца”. Ральф признал, что такого с ним не бывало. “Тогда в воскресе­нье я повезу тебя и твою жену любоваться восходом солнца”. Я заехал за ними в три часа утра. Поездив туда-сюда, я, наконец, нашел отличное место для лю­бования. Жена была в восторге, и мы с ней постарались, чтобы Ральф тоже от­метил все разнообразие цветовых переходов при восходе солнца. В тот же ве­чер Ральф отправился с женой любоваться заходом солнца. Уж здесь он обой­дется без моей помощи.
Спустя какое-то время я заметил: “Ты знаешь, Ральф, меня огорчает твое стран­ное отношение к ресторанам. Ты никогда не ходил в ресторан с семьей. Как это ни прискорбно для тебя звучит, но в следующий вторник ты и твоя жена приглашаете меня с женой вечером в ресторан, и мы отведаем жаркое из реб­рышек. Уверяю тебя, Ральф, нам с Бетти очень приятно быть твоими гостями”.
По пути в ресторан я сказал: “Есть два входа в ресторан: парадный и с зад­него двора. Какой ты предпочитаешь?” Ясное дело, Ральф выбрал вход с задне­го двора.
Когда мы вошли, нас встретила хорошенькая официантка: “Добрый вечер, док­тор Эриксон, а вы, видимо, доктор Стивенсон?” Она помогла ему снять пальто и шляпу и проводила к столику. Я выбрал, с какой стороны ему сидеть. Офици­антка все беспокоилась, удобно ли ему в этом кресле или, может, заменить другим. Девушка была очень заботливая, все делалось с приятными манерами и хорошим вкусом. Ну просто из кожи вон лезла, такая внимательная. Ральф не знал, куда деваться.
Официантка ушла, и тут Ральф заметил на стене часы. Мы сидели и ждали. Официантка появилась через полчаса, неся четыре подноса с салатами. Жена Ральфа, Бетти и я быстро выбрали себе салаты. Официантка заботливо стояла над Ральфом. Он, не глядя, ткнул куда-то рукой и сказал: “Мне вот этот”. “Но вы даже на него не посмотрели”, — воскликнула девушка. Она взяла щипцы и, поднимая каждый кусочек, объясняла, из чего состоит салат. “Мне этот”, — по­вторил Ральф. “Но вы даже не взглянули на другие салаты”, — возразила офи­циантка и дала ему дважды разглядеть все четыре вида салатов, пока он не сделал окончательный выбор.
“Заправка у меня тоже четырех видов”, — заявила девушка и очень подробно описала их Ральфу и настояла, чтобы он сам выбрал заправку к салату. Она прямо-таки вилась вокруг него, предлагая то то, то это, то вот это, чтобы он, не дай Бог, не ошибся в выборе. Наконец, она подала заправленные салаты, и они оказались отличными.
Прошел еще час, и девица принесла меню. Все это время Ральф, не отрываясь, глядел на часы. Мы трое быстро сделали свой заказ. И тут официантка опять принялась вальсировать вокруг Ральфа. Она перебрала с ним меню от первого блюда до последнего, обсуждая все их достоинства и, наконец, позволила ему выбрать жаркое из ребрышек. Ральф с облегчением вздохнул. Но официантка не отставала: “Как вам прожарить? До полной готовности, с корочкой, до полу­готовности, если с кровью, то очень недожаривать или слегка? А жирку по­больше или поменьше?”
Бедный Ральф стойко выдержал всю процедуру выбора жаркого. Наконец, доб­рались до картошки. Каких только картофельных гарниров она не предлагала.
Наконец сошлись на печеной картошке. Ральф получил исчерпывающую ин­формацию о масле, сметане и луковой приправе. Он все никак не мог решить. Так было чуть ли не с каждым блюдом. Наконец, еду подали и мы трое с удо­вольствием принялись за нее.
Официантка не отходила от Ральфа, все время справляясь, как ему нравится это, а как то. “Ну хоть взгляните на меня, когда отвечаете”, — попросила она. Она все время шутила, словно старый друг дома. “А почему вы не подчис­тили свою тарелку хлебом?” — спросила она под конец и заставила-таки под­чистить.
Когда обед был закончен, девушка спросила: “Доктор Стивенсон, вам очень по­нравился обед?” “Да”, — ответил он. “Нет, вы так и скажите”, — настаивала она. “Мне очень понравился обед”, — повторил Ральф. “А вам он очень-очень понравился?” — спросила снова официантка. Я молча смотрел на Ральфа, он понял, что выбора у него нет, и сказал, что обед ему очень-очень понравился. Тогда она спросила: “Очень-очень-очень понравился?” Ральф покорно ответил, что обед ему очень-очень-очень понравился.
Официантка с облегчением вздохнула и произнесла: “Я так рада, что обед вам очень-очень-очень понравился. У нас в ресторане есть такое правило. Если го­стю очень-очень-очень понравился обед, он должен поцеловать шеф-повара. Она у нас очень толстая. На кухню можно пройти двумя путями. Можно через переднюю дверь, а можно и через задний коридорчик, я вас могу проводить и туда и сюда. Ну, как пойдем? Через переднюю дверь или через коридорчик?”
Ральф посмотрел на меня, потом отвернулся и сказал: “Пойдем через коридор­чик”. Тут официантка произнесла: “Спасибо вам, доктор Стивенсон. Ваше со­гласие идти через коридорчик — уже достаточная награда для всех нас. По­звольте мне помочь вам одеться и приходите к нам еще, мы будем вам рады”.
На следующий вечер Ральф с женой и дочерью и отправились в тот же ресто­ран. Обслуживала их та же самая официантка, но уже по всем правилам ресто­ранной науки. А накануне это я ее подговорил. С тех пор Ральф с большим удовольствием ходил со своей семьей в этот ресторан.
“Ральф, — как-то сказал ему, — здесь, в Фениксе, при этой постоянной жаре, твоей жене и дочери не очень весело живется, да и заняться им нечем. А меж­ду прочим, твоя жена любит потанцевать. “Я не умею”, — ответил Ральф. “Я так и предполагал, а поэтому договорился с очень симпатичными девушками, чтобы они научили тебя танцевать. Конечно, первой предложила свою помощь твоя жена, но я решил, что хорошенькие девушки предпочтительнее”. “Пусть меня учит жена”, — заявил Ральф.
Вскоре он зашел ко мне с сообщением: “Ты знаешь, я всегда мечтал присоеди­ниться к этому веселому танцу, когда танцуют вчетвером с разными фигурами. Ничего, если я как-нибудь затею этот танец?” — “Прекрасная мечта, Ральф. Ты получишь огромное удовольствие. Но за это ты должен отблагодарить жену и дочь. Сыграй им на виолончели, но так, чтобы им не пришлось слушать тебя у запертой двери спальни”. Ральф согласился дать открытый концерт для жены и дочери и не раз отводил душу, отплясывая свой любимый танец. Он даже как-то принял участие в пьесе, которую поставили участники танцевального клуба.
Ральф так увлекся танцами, что каждый вечер ходил с женой в клуб. А по­скольку таких клубов в Фениксе было несколько, они не пропустили ни одно­го. Он даже прислал мне по почте весьма игривую открытку, что для него было почти подвигом. На открытке была изображена уборная под открытым небом, на одной двери надпись “Ковбой”, на другой — “Ковбелль”
“Есть еще одно препятствие, — сказал я Ральфу, — которое тебе надо преодо­леть для выздоровления. Пока дела у тебя идут хорошо. С тех пор, как ты пере­ехал в Феникс, твоя мать звонит тебе дважды в неделю и ты по часу отчитыва­ешься перед ней о своем житье-бытье. Кроме того, она еженедельно присылает тебе от двух до четырех пространных писем. Чтобы ответить на эти письма, тебе приходится исписывать по крайней мере десять листов бумаги в неделю, дополнительно к тому времени, что у тебя занимают ее телефонные разговоры.
Все это надо поломать, и пуповину обрежу я. Купи садовый столик и поставь у себя в саду. Достань одну пустую бутылку из-под виски с сохранившейся на­клейкой, и другую, наполовину опорожненную, тоже с яркой наклейкой. Купи себе соломенную шляпу и садись в саду. Босые ноги положи на стол, на нем будет валяться на боку пустая бутылка, но так, чтобы была видна наклейка, а полупустая будет стоять перед тобой этикеткой к зрителю. Шляпу сдвинь на­бекрень. Откинься в кресле, балансируя на двух задних ножках стула, глаза полуприкрой. Жена подкрасит тебе нос и щеки своими румянами. Мы сделаем отличную цветную фотографию и отправим твоей мамаше”. С тех пор он не получил от любимой мамаши ни одного письма и ни одного звонка.
Как-то летом Ральф написал матери: “Лаура, Кэрол и я хотим провести отпуск в домике на озере с такого-то по такое число”. Мамаша туда и носу не показа­ла. Они никогда еще так отлично не отдыхали.
Однажды приходит ко мне Кэрол, дочка Ральфа и говорит: “Знаете, скоро Рож­дество. Папа никогда мне ничего не дарил на Рождество, на день рождения, ни открыточки не преподнес, не поцеловал ни разу. Мне так хочется, чтобы у нас дома была рождественская елка”.
Я сказал его жене: “Я сейчас очень занят и не могу пойти с Ральфом за елкой, ее украшением мне тоже некогда заниматься. Займитесь этим вы, а также вы­берите и купите подарки себе, дочери и Ральфу. Когда он увидит елку, он вас ни о чем не спросит. А уж когда он увидит коробки под елкой, он сообразит, что здесь не обошлось без меня”.
В канун Рождества миссис Эриксон, мой старший сын и я явились к Ральфу до­мой. “Ральф, у некоторых людей существует традиция открывать коробки с по­дарками в канун Рождества. Давай и мы заведем такой обычай. Ты, верно, зна­ешь, как преподносят подарки на Рождество. Берешь из-под елки сверток (Эриксон показывает) и вручаешь тому, кому он предназначен. Называешь получателя по имени, желаешь ему счастливого Рождества и целуешь в щеч­ку”.
Ральф нехотя подошел к дереву, где я по порядку разложил все подарки. Он взял упакованный подарок и подошел к дочери. Не отрывая глаз от пола, он произнес: “Счастливого Рождества, Кэрол” — и поцеловал ее в щеку.
“Тебя такое поздравление устраивает?” — спросил я Кэрол. “Это совсем не то. Он клюнул меня в щеку, и я едва расслышала его слова”. “Что же нам де­лать?” — спросил я. “Давай покажем ему, как надо”, — предложила Кэрол. “Я вообще-то ожидал, что придется организовать демонстрационный показ, и для этого прихватил сына. Он твой ровесник и вполне недурен собой, так что выбирай между сыном и мной”. “Я выбираю вас, доктор Эриксон”, — заявила Кэрол.
Она положила подарок обратно под елку. Я взял его, подошел к ней и сказал: “Счастливого Рождества, Кэрол!” Она висела у меня на шее добрых десять ми­нут. Заметив, что отец смотрел в другую сторону, Кэрол возмутилась: “Папа, да ты ничего не видел. Мы сейчас повторим”. На этот раз Ральф увидел.
Он поднял второй подарок, для жены, и взглянул на нее. Она же смотрела на меня и моего сына. Ральф подошел к ней и произнес: “Счастливого Рождества, Лаура” — и поцеловал ее в губы. Дальше все пошло как по маслу. (Эриксон смеется.)
Как-то пришла ко мне Кэрол и сообщила: “Я собираюсь выходить замуж. Папа всегда бывал на свадьбах своих пациентов. Но на каждой свадьбе он принима­ется плакать, да так громко, что на всю церковь слышно. Я собираюсь венчать­ся в церкви и не хочу, чтобы папа ревел там, как теленок, и портил всем на­строение. Можно что-нибудь сделать, чтобы он перестал?
“Конечно, можно. Скажи маме, чтобы она села на самое крайнее сиденье от прохода, Ральф пусть сядет слева от нее. А я сяду по левую сторону от отца”.
Ральф удивился, когда я сел рядом с ним, его женой и всем семейством. Я взял руку Ральфа в свою и согнул его указательный палец в китайский замок. Это очень болезненный прием. (Эриксон показывает, с силой согнув и сжав пер­вые две фаланги указательного пальца.) Как только Ральф сморщился, соби­раясь заплакать по ходу свадебной церемонии, я немедленно стиснул его пальцы, и вместо плаксивого выражения у него на лице появилось возмуще­ние. Свадьба прошла спокойно.
“Ральф, в церковном дворе состоится небольшое торжество, — сказал я ему. — Тебя взять под руку или сам сможешь выйти?” “Я сам”, — ответил Ральф. И справился.
Ральф задумал построить дом для жены в месте, которое она выбрала сама. Туда протянули телефонный кабель. Все задумки жены были учтены при стро­ительстве.
До завершения дома оставалось ждать недолго, когда Ральф пришел ко мне и пожаловался: “Последние два месяца у меня постоянно болит мочевой пу­зырь”. “Ральф, как же так можно? Два месяца болит, при твоем-то возрасте, и ты не пришел раньше?” — пожурил я его. “Понимаю, но я знал, что ты по­шлешь меня к урологу, а этого я не вынесу”, — ответил Ральф. “Опиши мне свою боль”. Ральф очень точно все описал. “Ральф, — сказал я, — надеюсь, что это доброкачественная опухоль. Я думаю, у тебя опухоль предстательной же­лезы. Тебе придется сходить к урологу”. “Не пойду я ни к какому урологу, — заявил Ральф. — И ты меня не заставишь”. “Я поговорю с твоей женой и доче­рью”, — сказал я. “Можешь говорить, а к урологу я не пойду”.
Понадобилось несколько недель уговоров со стороны жены и дочери, чтобы Ральф согласился повидать уролога. “Но только не в Фениксе”, — сказал он. “Куда ты согласен поехать?” “Я мог бы поехать в Майо”, — ответил Ральф. “Ка­ким транспортом?” — спросил я. “Самолетом не хочу”. “Значит, придется ехать поездом или автобусом, — заключил я. — Автобус слишком часто оста­навливается, и ты можешь передумать. Предлагаю поезд. Ральф, дать тебе в со­провождение хорошеньких медсестричек, чтобы они наверняка доставили тебя в Майо, или дашь мне слово, что доберешься самостоятельно?” Ральф вздохнул и сказал: “Даю слово”.
Кончилось тем, что он вылетел из Чикаго самолетом на Рочестер и позвонил мне из Майо, чтобы сообщить, что он уже на месте. Я позвонил в клинику в Майо и убедился, что он действительно там.
Его там обследовали и прооперировали. “Если бы вы приехали к нам двумя ме­сяцами раньше, — сказали ему врачи, — мы спасли бы вам жизнь. При самом оптимистическом прогнозе вы проживете года два. Постарайтесь прожить их счастливо, насколько это возможно”.
По возвращении в Феникс Ральф все рассказал мне. “Мне надо было сразу с тобой поделиться, ты бы смог меня заставить поехать. Мне осталось два года жизни. Есть идеи?” Я ответил: “Поторопись со строительством дома. Надо, что­бы ты полюбовался им в законченном виде. И не упускай никаких возможных для тебя развлечений, ходи в гости, на танцы”.
В последние месяцы отпущенных ему двух лет Ральфу стало настолько худо, что пришлось слечь в постель. Умер он в течение месяца. Я часто навещал его перед смертью. За ним ухаживала сиделка. Как-то я вошел в комнату, она обернулась, взглянула на меня и произнесла: “О, это вы, доктор Эриксон. С вами я не останусь в одной комнате”. Повернулась и вышла.
“Что это она так с тобой?” — спросил Ральф. “У нее есть причина. Не волнуй­ся. Я все улажу”. Мы побеседовали с Ральфом, затем я собрался уходить. Когда мы прощались, Ральф поблагодарил меня за те несколько прекрасных лет, ког­да он по-настоящему радовался жизни. Хотя и добавил честно: “Кое-что из того, что ты со мной делал, мне не очень-то нравилось”.
А что касается сиделки, то она позвонила мне месяца через два и сказала: “Доктор Эриксон, я была сиделкой у доктора Стивенсона. Помните, когда вы вошли в комнату, я сказала, что не хочу находиться с вами в одной комнате? Знаете почему?” “Да, — ответил я. — Много лет назад, я вас предупредил: “Ваш муж хорошо зарабатывает, работая механиком. Вы весь год преподаете в школе, а летом подрабатываете сиделкой. Все ваши деньги уходят на уплату вашего подоходного налога, на расходы по хозяйству, на подоходный налог мужа, на погашение кредитов. И все это вы оплачиваете из собственных де­нег?” Когда я с вами познакомился, у вас был трехлетний сынишка.
Вы мне рассказали, что ваш муж купил автомобиль, но недоволен покупкой. А поскольку он механик, он решил соорудить супер-супер-автомобиль, машину будущего. Я вас предупредил, что ваш муж отдаст своему “суперу-суперу” каждый свободный час, все вечера, праздники и выходные, истратит на него все свои доходы, покупая и выбрасывая все новые и новые части и не находя того, что годится для его задумки. Каждый год он возобновляет водительские права, чтобы изредка объехать вокруг квартала, да и то если мотор работает. Он без конца покупает новые кузова, новые рамы, капоты, моторы, все новое.
Еще тогда, когда я увидел вас в первый раз, я вам сказал, что, подрастая в та­ком доме, где мать надрывается, чтобы содержать семью, но разрешает своему мужу вколачивать все свои деньги и все свое время в супер-супер-автомо­
биль… в таком доме ваш трехлетний сын к 15 годам попадет в тюрьму за пре­ступление, связанное с автомобилями”.
“Да, все именно так, — сказала сиделка. — Я так разозлилась, что отказалась уплатить ваш гонорар. И все эти годы меня съедает злоба. В следующем меся­це моему сыну исполняется 15 лет. Его арестовали за угон автомобиля. Ему, видите ли, покататься захотелось. Но его выпустили с испытательным сроком. Срок еще не кончился, а он украл другой автомобиль. А ему еще нет пятнадца­ти. Я пришлю вам чек на ваш гонорар почтой”.
“Забудьте об этом. Вы уже дорогой ценой уплатили за полученный урок. Когда мужу надо проходить техосмотр и подтверждать водительские права?” “В этом месяце”, — ответила она. “Так вот, пусть он сам на своем “супер-супере” от­правляется в автоинспекцию сдавать экзамен по вождению. Не давайте ему своей машины”.
И вот муж отправился получать новые права. Письменный экзамен он сдал. Затем они вышли на улицу, чтобы проверить практические навыки вождения. Когда они подошли к машине, инспектор спросил: “Это вы пригнали сюда эту штуковину?” Он обошел машину вокруг, открыл капот и заглянул внутрь. Он долго изучал машину, потом, открыв багажник, подозвал другого инспектора. Они прямо-таки глаз не могли оторвать от “супера-супера”.
Посовещавшись, они подошли к владельцу и сообщили ему: “Если бы мы заме­тили, как вы ставили машину на стоянку, мы бы оштрафовали вас немедленно. Но мы проглядели. Но на улицах это сооружение никогда не появится. Мы предупредим городскую полицию. Разрешаем вам позвонить в фирму по от-буксовке. Пусть увезут машину на свалку или, если возьмут, продайте ее на запчасти”. Кое-как удалось уговорить буксировщиков купить машину на зап­части.
Вернувшись домой, незадачливый изобретатель покаялся перед женой: “Про­сти меня”. Рассказал, как было дело, и повторил: “Прости меня. Буду теперь отдавать тебе всю зарплату, а ты мне купи какую-никакую машину, чтобы на работу ездить. Все, кончаю со своей затеей”.
Жена с горечью ответила: “Ты отказался не только от своего супер-автомоби­ля, но и от сына тоже. Хорошо, я куплю тебе машину и буду забирать у тебя зарплату”.
 (Эриксон обращается к группе.) Страшная история, не правда ли?
Сид: А что там было с этой супер-машиной, что инспекторам так не понра­вилось?
Эриксон: Шасси и рама не подходили друг к другу. Мотор был слишком велик для этой машины. Не тот карбюратор. Инспектора просто озверели. Они заяви­ли, что это не машина, а какое-то чудовище.
 Сид: А ты видел машину? Ты рассчитывал на подобную реакцию?
 Эриксон: Все это инспектора сказали мужу, он жене, а она мне.
Сид: Но ведь это ты посоветовал, чтобы муж поехал в автоинспекцию на этой машине.
 Эриксон: Да, я.
 Сид: Значит, ты ожидал чего-то подобного?
Эриксон: Жена рассказывала, сколько раз он покупал крылья, а они не подхо­дили к капоту. А когда он купил новый капот, он не подошел к крыльям. По­том он приобрел шасси, тогда не подошли ни крылья, ни капот. А новая багаж­ная дверь не подошла к багажнику.
 Сид: Понятно.
 Эриксон: После этого горького разговора я ее больше не видел.
Есть люди, которым невозможно помочь, но надо пытаться. Я попробовал шо­ковый прием, и он не сработал. Я предсказал ей последствия ее поведения. Ей следовало понять, что муж получает больше нее и должен сам платить свои налоги. Но она взяла все на себя. Мне показалось, что в такой ситуации помо­жет шоковый прием. Видимо, до нее даже не доходила ошибочность ее поведения.
 Сид: А какой способ лечения здесь помог бы больше?
Эриксон: Я понимал, что с мужем я ничего не добьюсь. Он был просто одержим своей идеей супер-машины будущего и гордился своими техническими спо­собностями. Разубедить его не было никакой возможности. А правдивые слова не вызвали серьезного отклика у жены. Это он должен был материально помо­гать жене, а не наоборот.
 До чего же слепой бывает женщина! Ужасно слепой.
Сид: Мужчины не лучше. Короче говоря, не было никакой возможности от­крыть им глаза.
Эриксон: Я не нашел. Я пытался очень мягко сказать ей всю правду. Думаю, она мне позвонила именно потому, что я сначала вел себя с ней очень мягко. Когда обходительность не помогла, пришлось резать правду-матку. Но ей это тоже пришлось не по вкусу.
Да, вспомнил. Она еще раз звонила мне пару лет назад. Она сказала: “Я не ра­ботаю этим летом. Решила отдохнуть”.
Расскажу вам другую историю. Ральф как-то мне поведал: “В Милуоки живет сестра моей матери. Ей 52 года. Замуж не выходила. Материально независима. У моей тетушки единственный в жизни интерес. При любой возможности она посещает епископальную церковь. Друзей у нее там нет. Она ни с кем не раз­говаривает и незаметно уходит по окончании службы. Меня она любит, и я ее люблю, но последние месяцев девять она находится в ужасно подавленном со­стоянии. Каждое утро к ней приходят экономка и горничная. Они остаются в доме в течение дня, готовят, убирают, ходят за продуктами. Дворнику она пла­тит за уборку газона и расчистку дорожек от снега зимой. Все хозяйство ведет экономка.
Тетушка только сидит, читает Библию и ходит в церковь. Друзей у нее нет. С матерью она давно в ссоре, и они даже не разговаривают. Я как-то не умею на­вещать ее и говорить с ней, поэтому бываю у нее редко. Но я всегда испыты­вал к ней нежное чувство и знаю, что сейчас у нее очень плохо на душе. Когда ты в следующий раз поедешь в Милуоки с лекцией, может, зайдешь к ней и по­смотришь, чем ей можно помочь?”
Я зашел к ней вечером. Экономка и горничная уже ушли, закончив свои дела. Я подробно объяснил ей, кто я и от кого. Она очень пассивно выслушала меня. Я попросил разрешения осмотреть ее дом. Она так же безразлично провела меня по всем комнатам.
Я внимательно ко всему приглядывался. В солнечной комнате я увидел три цветущих куста африканской фиалки разного цвета. И отдельно в горшочке отросток еще одной фиалки.
Это, как вы знаете, очень капризные растения и быстро погибают без надлежа­щего ухода.
Когда я увидел эти разноцветные кусты, я сказал: “Я хочу дать вам медицин­ские задания и надеюсь, вы их выполните. Вам понятно? Вы согласны их вы­полнить?” Она равнодушно согласилась. “Завтра вы пошлете свою экономку в цветочный магазин, и пусть она купит африканских фиалок всех возможных цветов. (В то время было выведено, кажется, 13 различных сортов.) Эти фиал­ки будут на вашем попечении. Ухаживайте за ними как следует. Вот вам одно медицинское поручение.
Затем пусть ваша экономка купит 200 подарочных цветочных горшков и 50 горшочков для рассады и цветочную землю. От каждой фиалки вы отломите по листочку и высадите в маленькие горшочки, чтобы затем получить взрослые растения. (Эти фиалки размножаются листочками.)
Когда у вас подрастет достаточное количество африканских фиалок, я хочу, чтобы вы послали по кустику в каждую семью среди прихожан вашей церкви, в которой появился новорожденный. Пошлите по цветку семье каждого ребен­ка, который принял крещение в вашей церкви. Посылайте фиалки всем, кто бо­лен. А если в церкви объявляется обручение, невесте тоже следует послать фиалку, то же самое и в день бракосочетания. А если кто-то скончается, по­шлите свои соболезнования с визитной карточкой и фиалкой. Когда церковь будет устраивать благотворительные базары, предложите дюжину, а то и два десятка своих фиалок на продажу”. Я потом узнал, что у нее всегда было в доме до 200 взрослых растений.
Человеку не до депрессии, когда ему надо ухаживать за двумя сотнями фиа­лок. (Общий смех.) Она умерла, когда ей было за семьдесят. Ей присвоили ти­тул “Королева Африканских Фиалок Милуоки”. А я у нее был только раз. (Эриксон смеется.)
 Сид: У нее, верно, полно было друзей.
Эриксон: Да, причем всех возрастов. Когда больной ребенок получает краси­вый горшок с прекрасным растением, конечно, она становится другом этого ребенка. Родителям так приятно получить такой подарок, что, когда ребенок поправляется, они идут ее благодарить. В таких хлопотах тетушка Ральфа про­вела более 20 лет. Главное, не копаться в прошлом и не думать без конца о своем одиночестве.
 Сид: Надо дело делать.
Эриксон: Дело делать, причем полезное для общества. Тетушка, может, и не за­думывалась об общественном значении своих трудов. Просто увлеклась. Ральф очень был мне за это благодарен.
Однажды один фермер привез ко мне свою жену. “Вот уже девять месяцев у нее подавленное состояние и она все время думает о самоубийстве. У нее арт­рит. Женаты мы не очень давно. Ее так мучает артрит, она и у ортопеда лечи­лась. Я возил ее к психиатрам, думал, психотерапия поможет. Все рекомендуют электрический или инсулиновый шок. Ей уж пятый десяток пошел. Очень ей хочется ребеночка, а ортопед сказала: “Если забеременеете, может обострить­ся артрит, а вы и так уже с трудом двигаетесь, так что не советую”. Была она у гинеколога, та сказала: “Беременеть не советую. У вас артрит в тяжелой фор­ме, а вам может сделаться еще хуже. Вы разродиться не сможете”.
Муж внес ее ко мне на руках. Я попросил, чтобы она сама мне все рассказала. Она сказала, что беременность для нее дороже жизни. “Я уж все ножи от нее прячу”, — вмешался муж. Если человек решил покончить с собой, упредить его трудно. Однако бывает много всяких отсрочек, прежде чем дело дойдет до самоубийства.
Я сказал ей: “Мадам, вы говорите, что беременность для вас дороже жизни. Ги­неколог не советует. Ортопед не советует. Ваши психиатры тоже заодно. Мой совет: беременейте как можно скорее. Если артрит обострится, будете лежать в постели и радоваться своей беременности. Когда придет время рожать, мож­но прибегнуть к кесареву сечению. Закон этому не препятствует. Самый ра­зумный выход”.
Она быстро забеременела, и артрит полегчал. Депрессия прошла. Девять меся­цев счастья — вот чем стала для нее беременность. Роды были без осложне­ний, и появление Синтии, так она назвала дочку, принесло ей много радости. Муж был на седьмом небе от счастья. К сожалению, когда Синтии было полго­дика, она умерла. Прошло несколько месяцев, и фермер опять привез ко мне свою жену. “Ей еще хуже, чем раньше”. Я стал расспрашивать жену. Она толь­ко твердила: “Я хочу умереть. Ради чего мне жить?” В весьма резкой форме я дотошно ей растолковал: “Женщина, нельзя же быть настолько неразумной. Долгих девять месяцев ты была счастливейшей женщиной на свете. А теперь ты хочешь убить себя и свои воспоминания об этом счастье? Так нельзя. Шесть долгих месяцев ты радовалась своей Синтии. И эту память ты тоже хочешь уничтожить. Это просто преступление.
Твой муж отвезет тебя домой и достанет молодое деревце эвкалипта. Ты сама выберешь место для посадки. В Аризоне эвкалипты растут очень быстро. Вы назовете это деревце “Синтия” и будете наблюдать, как растет ваша Синтия. И мечтайте о том дне, когда вы вдвоем сможете сидеть в тени своей Синтии”.
Через год я навестил супругов. Дерево очень быстро вытянулось. (У меня во дворе росло дерево высотою метров 20, а ему было только шесть лет.) Женщи­на мне обрадовалась. Она не была прикована ни к кровати, ни к коляске. Сво­бодно ходила, артрит был в сравнительно легкой форме. Кругом у нее были цветники, занимая больше места, чем сам дом. Она показала мне все свои клумбы, все сорта цветов и дала в подарок целую охапку душистого горошка.
Часто пациенты не умеют думать сами за себя. Их надо подтолкнуть в пра­вильном, действенном направлении. Каждый выращенный ею цветок напоми­нал ей о Синтии, как и эвкалиптовое дерево, названное именем девочки.
Я не один раз использовал эту схему лечения. У меня был пациент с алюмини­евого завода. Он мучался от страшной боли в пояснице. Я заставил его разго­вориться о своей боли, о семейной жизни, о тяжелой работе, о заветной мечте приобрести свой домик, дом его мечты. Он построил этот дом из любви к своей жене, но вложил в него все до последнего цента и уже заложил его, чтобы до­строить. Вот эти выплаты по закладной ужасно тяготили его. Он признался, что больше всего переживает из-за того, что не смог осуществить заветную мечту детства — окружить свой дом красивым белым забором. “У меня нет ни цента, чтобы купить лишнюю доску. Да если бы дерево и было, я все равно не смогу поставить забор из-за своей поясницы. Я хотел выкрасить его в белый цвет, а без него мне и дом не в радость. Прихожу с работы, только и могу, что сидеть в кресле-качалке. А если сажусь за стол, начинает болеть спина”.
“Мы с тобой еще встретимся, — сказал я. — Но сначала я хочу, чтобы ты по­бывал у моего друга, ревматолога. Он должен мне кучу денег, и я скажу, чтобы он с тебя платы не брал. Мы с ним сочтемся”.
Ревматолог был прекрасный специалист. Он внимательно обследовал моего па­циента и сказал: “Органических изменений я не нахожу. Просто он устал от тяжести жизни”.
Я посоветовал своему пациенту: “Доски для забора тебе не по карману. А меч­та живет уже много лет. Вот что я тебе посоветую. Сходи-ка ты на склад Би-конс Сторидж. К ним поступает мебель в ящиках, они ее распаковывают и у них остается масса бросового дерева. А таких мест в городе много, где продук­ция поступает в деревянной упаковке. Покрутись там и насобираешь материал для своего забора. А побелка и вовсе гроши стоит. И будет у тебя белый забор вокруг всего двора, смотри и радуйся. Побелку придется подновлять, но ведь и денежки постепенно будут копиться. Тогда уж и до масляной краски дело дой­дет, и мечта окончательно осуществится”. Так он и сделал, насобирал досок и поставил забор. Почему бы и нет?
Еще живя в Фениксе, мой сын, Барт, задумал подработать и скопить денег на покупку техники для своей фермы. Фирма, в которой он работал, получала массу грузов в огромных ящиках из березовых досок. Барт заверил хозяина, что аккуратно сложит упаковочные доски и сделает с ними все, что прикажут. “Оттащил бы ты их на свалку, это дешевле всего обойдется”, — сказала хозя­ин. “Тогда я найду им другое применение”, — сказал Барт и построил себе бе­резовый домик. А еще построил легкий крытый кузов для своего грузовичка, в котором он с семьей путешествовал по горным штатам. Люди должны рабо­тать, я так считаю.
Вот еще один пример. Один человек поместил объявление, что у него стоят на корню 12.000 погибших апельсиновых деревьев. Мертвые деревья стоят уже несколько лет. По объявлению явился агент по недвижимости и купил весь участок со стойняком. Затем сам дал объявление, что любой желающий может приехать и рубить деревья для себя. Сообщение было передано по программе новостей телевидения, но никто не откликнулся.
Если дерево погибает, но не трескается, из него получается хорошая выдер­жанная древесина. Апельсиновая древесина — ценный материал в мебельной промышленности. 12.000 стволов — настоящее сокровище для любого, кто хо­чет заработать хорошие деньги. Конечно, работа предстояла нелегкая. С помо­щью цепной пилы можно повалить от 500 до 1.000 деревьев в день. Надо зачи­стить и сложить бревна, а затем предложить их на продажу мебельной фабри­ке. Однако желающих не нашлось, несмотря на то, что объявление повторялось в течение полугода.
Если бы сын был тогда рядом, я послал бы его туда с цепной пилой и помог бы ему взять напрокат грузовик.
Как только депрессия начала прижимать людей всерьез, многие взялись проче­сывать город и окрестности, собирая консервные банки, бутылки, бросовые доски. Некоторые из тех, кто раньше сидел на пособии для бедных, стали зара­батывать по несколько сотен в неделю.
Сид: У тебя есть какой-нибудь способ, чтобы отвадить людей от получения страховки по инвалидности? У меня тоже есть пациент с болью в пояснице, вроде твоего. Я пытался с помощью гипноза выяснить причину боли. Наконец, он заявил что это “запах краски”, а потом покатил бочку на своих бывших хо­зяев, которые много лет подряд над ним издевались и в конце концов уволили, когда он лежал в больнице со своей больной спиной. “Страховая компания хо­рошо ко мне относится, — заявил он. — Прекрасная страховая компания”. По­хоже, он теперь до конца дней от них не отлепится.
 Эриксон: У меня тоже было много таких пациентов.
 Сид: Как их отодрать от страховки?
Эриксон: Надо очень подробно расспрашивать о детских мечтах, подростковых желаниях, о том, чем им больше всего нравится заниматься. Возьмем хотя бы моего пациента с больной поясницей. Боль от годами давившей его мечты: сказочный дом с белым забором.
Сид: О’кей. Хорошо.
Эриксон: У меня есть друг в Портланде, штат Орегон. Его зовут Дон. Когда я там был с лекциями, я останавливался у него на несколько дней. Он специа­лист по пластической хирургии и у него дар гипнотического внушения. Од­нажды он выехал по срочному вызову. Одного гонщика выбросило из машины и протащило лицом по гравию метров шесть. Лицо было сплошное месиво, он просто погибал от боли.
Дон сказал: “Прежде чем вводить обезболивающее, я должен обмыть тебе лицо. Ты о скрипках что-нибудь слышал?” Пациент в ответ: “У меня все болит. Мне не до скрипок”.
Дон говорит: “Скрипка делается так. Едешь в машине, а сам поглядываешь вокруг, не видать ли старого погибшего дерева, или пня, или брошенного бревна. Рассмотри дерево как следует, потом бери наждачную бумагу и фуга­нок. Обрабатываешь, потом пропитываешь и можно делать скрипки и виолон­чели”. Дон дошел до самых тонкостей.
Пациент все твердит: “Не надо мне про скрипки. Почему вы не занимаетесь моим лицом?” А Дон знай себе толкует о скрипках, о том, как он получил пер­вый приз на конкурсе скрипачей — исполнителей народной музыки; в каких конкурсах участвовал и какие награды получил. Рассказал о разных породах деревьев, о структуре древесины и как в ней распределяется напряжение.
“Когда вы займетесь моим лицом?” — взмолился пациент. Дон отвечает: “Сна­чала надо его вымыть и вытащить кусочки гравия. А ты вот этот мотивчик зна­ешь?” Пациент прямо отупел от него, и боль отупела. Наконец, Дон спрашива­ет хирургическую сестру: “Ну, как тебе нравится моя работа?” “Так вы мне уже все зашили?” — спросил пациент.
 Сид: Боль отупела. Гениально.
Эриксон: Дон сказал, что пациент ужасно удивился и спросил: “Чем я могу вас отблагодарить?” Дон ответил: “Можешь меня запомнить”.
 Сид: Что?
 Эриксон: “Можешь меня запомнить”.
Позднее мой друг получил отличный чурбан, из которого вышло несколько ви­олончелей и скрипок. Казалось бы, несет человек ахинею, а оказывается, заго­варивает боль у пациента, отвлекает его. Дону в этом деле равных нет. (К группе.) Сколько сейчас времени, пожалуйста?
Сид: 4.22.
Эриксон: Как тебе не стыдно! Я из-за тебя переработал. Я говорю все менее от­четливо. Но, как вы знаете, магнитофоны не обращают на это внимания. В за­писи моя речь звучит очень хорошо. Дефекты речи магнитофоны не записыва­ют, поэтому у меня в записи хороший голос.
Сид: Отличный.
Женщина: Спасибо вам.
Зигфрид: Завтра занятия не будет. Завтра суббота.
Эриксон: Отдых для меня. Через два дня оклемаюсь. (Общий смех.) Ну как, Сид­ней?
 Сид: Да?
Эриксон: Когда мы наблюдали за группой, надеюсь, ты был внимателен. Когда наблюдаешь за группой во время лекции, то замечаешь проявления бессозна­тельной речи.
Сид: О, да. Я заметил много случаев. Кстати, и в себе самом. Ты имеешь в виду действительно бессознательную речь или просто движения?
Эриксон: Бессознательную речь и движения.
Сид: Да. Я скорее ощутил движения.
Эриксон: Кстати, как много трусих среди девушек.
Сид: Трусих? В каком смысле?
Эриксон: Когда наблюдаешь за студентами, замечаешь определенные выраже­ния лиц. Мой долгий опыт позволяет мне расшифровывать эти выражения. Как правило, у девушек не хватает смелости, чтобы передать это выражение слова­ми или поступком.
Сид: Хм-м-м.
Эриксон (Обращается к одной из женщин): Я прочитал ваше лицо.
Женщина: Неужели? (Смех.)
Все благодарят доктора Эриксона, просят оставить автограф в книге и уходят.

 

Нет комментариев