Вирджиния Сатир (Virginia Satir) Беррес Скиннер (Burrhus Skinner) Фриц Перлз (Fritz Perls) Грегори Бейтсон (Gregory Bateson)
 

Джон Гриндер. Суть НЛП – моделирование мастерства

Джон Гриндер
Джон Гриндер (John Grinder) о себе.

Я родился первым из девяти детей Джека и Эйлин Гриндер в Детройте, штат Мичиган, 10 января 1940 года. Я был воспитан и получил образование, вплоть до степени бакалавра, в католическом воспитательном контексте.

Я отчетливо вспоминаю, что для жизни семьи было характерно сильное одобрение расхождений, в том числе способности спорить рационально, но в то же время со страстью. Обычные рамки такого поведения состояли в том, что родственные отношения между членами семьи создавали контекст, в котором расхождения могли высказываться (и как правило высказывались) с большой страстью, но без страха разорвать семейные связи.

Хотя воспитание считалось основой личного развития и открывало путь к путешествиям и приключениям, мы (дети) усвоили урок, что интеллект и воспитание – независимые переменные. Мои родители принесли большие жертвы, чтобы обеспечить каждому из нас превосходное воспитание – обычно традиционное. Я посещал Грамматическую школу имени Святого Сердца Иисусова в Детройте до 6 класса, а потом, для завершения Грамматической школы, Академию Святой Бригитты (Пасифик Бич в Калифорнии – предместье Сан Диего), Среднюю Школу имени Святого Августина в Сан Диего (орден августинцев), и получил степень бакалавра от Сан-Францисского Университета (орден иезуитов). Получив степень бакалавра, я решил вступить в армию Соединенных Штатов, с заверением, что меня пошлют в Европу – я мечтал о Европе еще с детства.

В один и тот же богатый событиями уикенд в июне 1962 года я был официально утвержден лейтенантом второго ранга Армии Соединенных Штатов, женился на Барбаре Марии Диридони и окончил Сан-Францисский Университет. После подготовки в Форте Беннинг, штат Джорджия, я был назначен в 24 пехотный батальон в Аугсбурге, в Германии, откуда мне удалось перевестись в 10 Специальную Армейскую Группу в Бад Тельце в Германии, где я жил в прекрасной альпийской деревне Ленггрис, занимаясь деятельностью, которую можно лучше всего описать как приключения в духе общеамериканских мальчишеских мечтаний.

По ряду причин осенью 1967 года я отказался от моей должности капитана и вернулся в США. Осенью 1968 года я поступил в Калифорнийский Университет в качестве аспиранта факультета лингвистики. Я провел один академический год как приглашенный исследователь в лаборатории Джорджа Миллера Университета Рокфеллера в Нью-Йорке (1969/70), где почти целый год разделял рабочие комнаты с Полем Посталом, как можно думать, лучшим специалистом по синтаксису того времени. Среди других выдающихся лиц, кроме Постала и Миллера, там был Том Беверс, весьма способный психолингвист. Осенью 1970 года я занял должность доцента (assistant professor) Калифорнийского Университета в Санта Крус, где познакомился с Бендлером, оканчивавшим в то время колледж Кресджи. Так началось наше совместное приключение, именуемое теперь НЛП.

——————————————————————————————-

Я проанализировал интересующий нас период времени, имея в виду следующий вопрос:

Какого рода опыт, с моей нынешней точки зрения, сыграл важнейшую роль в моей подготовке к созданию НЛП в сотрудничестве с Бендлером, и к моему положению в этом сотрудничестве?

Мне представляется, что главную роль играли здесь следующие факторы:

  1. Гипнотическое увлечение компетентностью и превосходством.

Более конкретно, начиная с моих первых воспоминаний, я проводил долгие промежутки времени, как я теперь понимаю, в измененном состоянии, наблюдая и прислушиваясь к людям, проявлявшим превосходство в том, что они делали. Содержание их деятельности не имело для меня значения – для меня важны были только изящество, легкость и полная компетентность, с которой они выполняли свое дело. Вот пример этого:

Однажды в мае, вероятно в 1949 году, я возвращался домой из Академии Святого Сердца (примерно в полутора милях). Я до сих пор слышу жужжание пчел и мух вокруг меня, когда я пересекал, упоенный запахом свежескошенного сена, длинную спортивную площадку – где я играл ребенком в бейсбол. В то время как я медленно брел без особого желания вернуться поскорее домой, где меня ожидали разные обязанности, я услышал какой-то посторонний звук – ритмические удары, напоминавшие стук железа об железо. Это было столь необычно, что я сразу же решил исследовать, в чем дело. Я прошел в направлении повторявшегося звука около полумили и оказался перед домом, где некогда был большой склад или амбар. Огромные двери были приоткрыты, и из них исходил интересовавший меня звук. Затаив дыхание, я заглянул в дверь и увидел в мягком слабом освещении кузницы мужчину, обнаженного до пояса и обливавшегося потом во время работы. Некоторое время я наблюдал за движениями этого танца в одиночку и прислушивался к сопровождавшей его песне ударов молотка и дыхания. Каждое движение следовало за предыдущим так же уверенно и естественно, как ночь следует за днем, так же изящно, как полет сокола, так же точно, как прыжок кошки. Ни одного лишнего движения, никакого колебания, никакой ошибки – была лишь хореографически законченная последовательность движений мастера своего дела. Это вполне понял бы Рудольф Нуриев.

  1. Отчетливое различение в поведении между формой и сущностью, процессом и содержанием.

Это различение имело несколько источников – стиль и форма преобладали над содержанием споров, сопровождавших нормальное течение дня в доме Гриндеров – в частности, моя мать Эйлин наделена описательным стилем речи, очаровывавшим всех ее детей. Ее способ выражения столь отчетлив, что когда наши высказывания, например, не удовлетворяли ее личным требованиям точности, она настаивала, чтобы мы повторяли их в более конкретной форме. Несомненно, моя чувствительность к паттернам языка и отчасти то, что впоследствии получило название метамодели, происходит от этих разговоров.

Другим источником были иезуиты, известные своей мастерской аргументацией, и я обязан им чем-то вроде того, что получали ученики софистических школ древней Греции. Иезуиты научили меня не только правильным формам устной речи и мышления, но особенно важной оценке отношения между высказыванием и предполагаемыми свидетельствами в пользу этого высказывания. Они хорошо подготовили меня к будущему.

Мой опыт в течение так называемой холодной войны и разведывательные работы в Европе, в частности, необходимость изображать из себя нечто, чем я безусловно не был (члена неамериканской национальной и лингвистической группы в контексте, где ошибки могли быть фатальными), обострили у меня различение между формой и содержанием и научили меня ценить гибкость в поведении. Этот опыт также весьма развил мою способность «действовать Как Если Бы».

Наконец, сосредоточенное изучение синтаксиса в аспирантуре Калифорнийского Университета в Сан-Диего доставило мне одновременно две важные вещи. Во-первых, оно усовершенствовало мою способность отличать процесс от содержания (которые в естественных языковых системах называются синтаксисом и семантикой). Во-вторых, оно научило меня диссоциации между мною как личностью и языком моего самовыражения, то есть прямому восприятию не обязательно совпадающих переживаний – того, что я говорю о себе, что другие говорят обо мне, и чем я являюсь.

Более конкретно, я научился рассматривать язык как орудие – острое, но все же лишь орудие для исследования мира и моего отношения к нему. В этом смысле НЛП кажется мне естественным распространением трансформационной грамматики на более широкую область – ведущим к тому, что лучше всего было бы назвать синтаксисом переживания.

В действительности эта стратегия резкого различения между процессом и содержанием была уже довольно отчетливо выражена в учебнике, написанном мной совместно с Сьюзетт Хейден Элджин, подготовленном к печати в 1969 году (за несколько лет до встречи с моим будущим соавтором в создании НЛП Ричардом Бендлером) и опубликованном в 1973 году, где я утверждал:

… те же множества правил (языка), то же множество категорий структурируют также восприятия. Конкретно, эти категории или, точнее, заключенные в них различия воздействуют на информацию, поступающую в нервную систему на предсознательном уровне, преобразуя этот материал, группируя, резюмируя его, опуская его части, и вообще производя искажения, прежде чем нервная система представляет возникающую таким образом обедненную картину «внешнего мира» нашему сознанию.

Гриндер и Элджин,

Введение в трансформационную грамматику, стр. 3.

… если наше предыдущее обсуждение в некотором смысле справедливо, то деятельность, именуемая лингвистикой, будет играть важнейшую роль в освобождении нашего мышления от структуры, навязанной нашим родным языком. Пытаясь построить явный набор формальных утверждений, отражающий структуру анализируемого языка, мы осознаём категории и различия, неотделимо связанные с тканью самой языковой системы. Это осознание, то есть введение в сознание систематического искажения, вносимого нашей языковой системой, дает возможность избежать подсознательного или предсознательного искажения, о котором была речь…

Гриндер и Элджин,

Введение в трансформационную грамматику, стр. 8.

  1. Позитивное сродство с тем, что другие называют риском.

По-видимому, большинство людей называет риском возможность неудачи. Здесь я сразу же настоял бы на различии между риском, в котором неудача исключает дальнейший риск (то есть является фатальной ошибкой), и неудачей, допускающей дальнейший риск. Хотя в моей биографии был ряд эпизодов, потенциально содержавших смертельный риск, я не буду здесь о них говорить; тот тип риска, о котором будет речь, относится ко второму классу, и его можно пояснить примером:

Фрэнк Пьюселик (третий человек в первоначальном моделировании и проверке паттернов НЛП) проводил на семинаре в Сан Хосе в середине 70-х годов демонстрацию в присутствии нескольких сот человек – вероятно, он демонстрировал излечение фобии; в конце семинара к нему подошло несколько человек с вопросом:

Как вы можете идти на такой риск?

Фрэнк спросил с искренним удивлением, какой риск они имеют в виду. Они стали объяснять, что такая демонстрация перед всей этой публикой означала (для них) неприемлемый риск. В конце их объяснения Фрэнк умолк и попросту ушел. Для Фрэнка (ввиду его опыта во Вьетнаме), а также для нас с Бендлером (со случаями риска в наших биографиях) такие опасности были попросту желательной и необходимой возможностью узнать, к чему мы способны в разных контекстах. Когда Фрэнк, вернувшись с работы, рассказал мне этот случай, он все еще не мог поверить заданному вопросу по поводу риска.

Я как-то пришел к пониманию, что если моей целью было чему-то научиться, то рискованно было только избегать риска. Иными словами, избегать риска и действовать было равносильно неудаче. Когда вы занимаетесь рискованной деятельностью, то неудача невозможна – вы всегда чему-нибудь учитесь.

Это понимание риска сильно напоминает мне объяснение Бейтсона об уровнях обучения (см. Этапы экологии разума). Предположим, что вы впускаете крысу в лабиринт, наказывая ее электрическим шоком, если что она входит и исследует некоторую секцию лабиринта. Получив шок, крыса научится избегать этой секции, но важно, что крыса этому научилась, что составляет несомненный успех. В царстве обучения не бывает неудач, бывают лишь последствия.

  1. Понимание ценности формализации и явных представлений

Различение формы и сущности, процесса и содержания, как я полагаю, естественно сопровождало мою деятельность в формальном мышлении и в создании формальных представлений повседневного опыта: языка, поведения и т.д. Модель Трансформационной Грамматики является, особенно для специалиста по синтаксису, развернутым упражнением в отображении интуитивных представлений в формальные представления, которое может затем привести вас к открытию подлинно новых путей к пониманию интересующего вас предмета.

Или же можно истолковать эту историю в том смысле, что предложенный опыт лучше оставить непереведенным, в частности, не отображать его в языковые структуры. Тем самым форма выражения (в этом случае самый танец) является существенным элементом в создании переживания. Поскольку сама форма – танец – проявляется на уровне первичного переживания, то его перевод в язык (то есть наложение лингвистических категорий) упускает этот существенный элемент и меняет воздействие – зритель (и слушатель) реагирует на словесное описание не так, как на самый танец. Это приводит на ум резкое изречение НЛП:

Смысл сообщения состоит в реакции, которую оно вызывает.

Если применить этот принцип, то ясно, каким образом перевод художественного выражения из формы первичного переживания во вторичное (языковое) представление фундаментально изменяет его смысл. Мы полагаем, таким образом, что госпожа Дункан как художник отказалась предложить перевод, поскольку мудро сознавала, что первоначальное содержание нельзя было бы таким образом выразить без существенного изменения его смысла.

Конечно, этот вопрос значительно шире, чем вопрос о том, не лучше ли оставить без перевода профессиональную работу художника. Посмотрите на самые интимные моменты вашего общения с детьми – предположим, вы рассказываете о некотором конкретном происшествии; когда вы это делаете, вы можете заметить, что даже самый внимательный и симпатизирующий слушатель (во второй позиции) реагирует на ваше описание опыта иначе, чем вы реагировали на самый опыт.

  1. Позитивная реакция на двусмысленность и неопределенность.

Моделирование сложных видов поведения требует позитивной реакции, или по крайней мере терпимости по отношению к неопределенности и двусмысленности. Рассмотрим, например, процесс моделирования, предпринятый Бендлером и мною при паттернировании эриксоновского гипноза. Вначале наша стратегия была подсознательным подражанием учителю, и лишь после того, как мы продемонстрировали, что можем повторять работу Эриксона с нашими собственными клиентами, мы перешли к сознательным попыткам разобраться, чтó делал он и чтó делали мы. Это требует определенного позитивного отношения (или по крайней мере терпимости) к тому, что другие обычно называют путаницей.

Но путаница не входила в мои переживания во время такого моделирования, и я не заметил ничего похожего на путаницу в поведении Бендлера. Ясно, что в течение длительных периодов практики мы оба не имели никакого сознательного, связного ощущения, что же такое мы делаем – мы не могли даже предложить никакого представления этой работы.

Обратите внимание на то, что эта компетентность – позитивное принятие двусмысленности и неоднозначности – по существу лежит в основе управления состояниями.

Можете ли вы сохранять состояние ненапряженной, не предчувствующей любознательности и конгруэнтности в контексте, предъявляющем значительные требования к вашей способности выдавать серьезные ценности?

Мне кажется при ретроспективном размышлении, что позитивная реакция на двусмысленность и неоднозначность, с сопровождающим ее развитием способности выбирать и поддерживать состояние, какое я описал выше, составляет предварительное условие для эффективного действия во время критических фаз процесса моделирования.

Отсюда вытекает интересное следствие – если у вас нет сознательной, явной модели того, что вы делаете, то вы учитесь ДЕЙСТВОВАТЬ, и притом действовать безупречно, КАК ЕСЛИ БЫ вы знали, что вы делаете. Это абсолютное требование во многих случаях моделирования, особенно в фазе подсознательной ассимиляции, когда вы пытаетесь воспроизвести путем подражания эффекты, производимые моделью. Заметим вытекающее отсюда следствие, что говорить – вместо того, чтобы действовать – попросту невозможно. Говорить о чем-нибудь значит, что вы имеете уже некоторое (хотя бы минимальное) объяснение рассматриваемых процессов. Но это в точности то, от чего мы Бендлером решительно отказались. Тогда нам остался лишь один образ действий, которому мы и следовали: действовать безупречно. Действовать – это метод, провоцирующий окружающий мир научить нас, чтó работает и чтó не работает в таких-то специфических контекстах. Эта стратегия стимулирует мир предложить нам корректирующие реакции. Затем такая стратегия становится одной из главных методологий исследования в том моделировании окружения, которое предшествует кодированию.

Читателям, применяющим паттерны НЛП (или даже любой модели) к изменению личного поведения, мы предлагаем следующий вопрос:

Предположим, что вам предлагают описание клиента перед тем, как вы в действительности встретитесь с ним в профессиональном контексте; примете ли вы и прочтете ли это описание?

Теперь свяжите ваш ответ с темой предыдущего обсуждения.

6. Обостренная чувствительность к необычным событиям.

Не могу сказать о других, но по крайней мере в моем случае позитивное отношение к двусмысленности и неопределенности влечет за собой повышенную чувствительность к неожиданному и необычайному – к необычным событиям, которые могут открыть путь к образованию новых паттернов. В самом деле, история открытия паттернирования в НЛП (и более общим образом, в любой научной дисциплине) изобилует такими примерами. Приведем один такой пример:

С середины до конца 70-х годов Гриндер и Бендлер возглавляли группу людей, которых они любовно называли «живыми ребятами». Это были талантливые, интеллигентные молодые люди, большинство из которых было в то время студентами старших курсов Калифорнийского Университета в Санта Крус. Собирая эту группу живых ребят, эти два человека преследовали двоякую цель: во-первых, ставился неформальный эксперимент, в котором выявление паттернов НЛП поручалось группе молодых людей, еще не избравших себе профессию (и тем самым не избравших некоторую частную систему профессиональных верований о возможном и невозможном); во-вторых, имелось в виду подготовить команду тренированных практиков, с которыми мы с Бендлером могли бы расширить пределы закодированного к тому времени паттернирования. Задачи и эксперименты, выполненные этой группой, были иногда великолепны, а иногда странны. В этом контексте произошло следующее.

Однажды вечером Джон работал с группой, направляя ее к открытию пределов гипнотической регрессии. Субъектом была Мерибет, превосходный гипнотический субъект, и сама по себе умелый гипнолог-экспериментатор. Мерибет страдала в то время недостатком зрения (близорукость). В момент, когда начинается рассказ, она удобно сидела в кресле перед книжным шкафом, на расстоянии около 12 футов от него. Джон использовал классическое эриксоново паттернирование, чтобы навести измененное состояние и сделать ряд специфических внушений о регрессии к младшему возрасту. Его текущая калибровка физиологических реакций Мерибет свидетельствовала, что она реагировала вполне адекватно.

Джон внушал Мерибет, что когда она достигнет надлежащего молодого возраста (обратите внимание: не говорилось, какого), она должна будет указать это, позволив своим глазам (закрытым во время внушения) раскрыться. Когда ее глаза раскрылись, Джон спросил ее, что она видит (уже раньше она научилась говорить, не ослабляя своего состояния транса). Проявляя типичную физиологию регрессии, движения и паттерны разговора молодой девушки, она казалась при этом несколько расстроенной и как будто затруднялась сосредоточить взгляд на том, что было перед ней. Присмотревшись к ней внимательнее, Джон осознал, что на ней по-прежнему были контактные линзы.

Слегка досадуя на свой недосмотр, Джон быстро сделал Мерибет ряд внушений – заметить, где она была в данный момент, позволить себе закрыть глаза и почувствовать себя опять в удобном и безопасном состоянии, двигаясь обратно к настоящему. Когда она вернулась в нечто напоминающее ее нормальное состояние, Джон предложил ей снять свои линзы и начал работу заново. Однако по интуитивному побуждению, перед тем как начать внушение во второй раз, он попросил ее прочесть без помощи линз названия каких-нибудь книг в стоявшем перед ней шкафу. Она пыталась в течение нескольких минут прочесть какое-нибудь из этих названий, но безуспешно. Теперь была подготовлена почва для правильной проверки одного из аспектов гипнотической регрессии.

Когда Мерибет полностью вернулась к регрессивному состоянию, достигнутому ею прежде, Джон попросил ее открыть глаза и сказать, чтó она видит. Она ответила, среди других наблюдений, что увидела в шкафу перед ней много книг. Тогда Джон начал сомневаться, знает ли она азбуку . Она кокетливо ответила, что конечно знает и что может повторить наизусть весь алфавит, продемонстрировав свое умение. Джон сразу же попросил ее выбрать одну из книг в шкафу и сказать, какие буквы напечатаны на корешке. Мерибет прочла названия всех книг, какие были в шкафу, читая их буква за буквой без видимой трудности. Тогда ей были предъявлены другие вещи, на бóльших расстояниях, чтобы узнать, сохранились ли у нее в регрессивном состоянии какие-нибудь недостатки зрения. Не оказалось никаких.

Наконец Джон осторожно предложил ряд внушений с двоякой целью: во-первых, вызвать амнезию, поскольку он не был уверен, как Мерибет будет сознательно реагировать на информацию, что в регрессивном состоянии у нее, по-видимому, не было ни следа близорукости, и что она продемонстрировала около 20/20 нормального зрения. Во-вторых, он внушил ей, что во всех отношениях кроме одного она вернется в настоящее, освеженная и довольная, проделав хорошую работу. Единственное, в чем должно было продолжаться действие регрессивного состояния, состояло в том, что она должна была оставить свои глаза молодыми – в том же регрессивном возрасте, в котором она продемонстрировала свою способность беспрепятственно видеть. Предлагая эти внушения, Гриндер сознавал, что у него не было никакого понятия, чтó они могут означать, но положился на подсознательную способность Мерибет интерпретировать их некоторым интересным и эффективным способом. Эти внушения были повторены несколько раз, пока Джон не убедился, что они были поняты на подсознательном уровне.

Когда Мерибет вышла из измененного состояния, она сообщила, что чувствует себя вполне отдохнувшей и довольной. Ее внимание было быстро отвлечено на другие предметы, прямо не связанные с работой транса. Во время последовавшего затем разговора, в котором участвовали она, Джон и другие члены группы, она ничем не проявила своего осознания происшедшего. Важнее было наблюдение, что она не проявила намерения опять надеть линзы. Ей между прочим дали лист бумаги, на котором Гриндер написал небольшими буквами несколько вопросов по поводу только что состоявшегося транса. Он попросил ее заполнить эту анкету как можно лучше и, дав знак другим членам группы оставить ее в покое, перешел к другому заданию в другой части комнаты, внимательно наблюдая издали, что будет делать Мерибет. Мерибет прочла и заполнила анкету без видимой трудности, вручив ее Джону.

Затем, с ее согласия, Джон снова погрузил ее в измененное состояние и попросил помощи у подсознания Мерибет. Более конкретно, он спросил, не возражает ли подсознание, чтобы Мерибет осознала происшедшее. Возражений не было, и другие члены группы видели и слышали с молчаливым удивлением, как Мерибет обнаружила полученный результат. Ее способность отчетливо видеть без искусственной помощи продолжалась несколько дней, а затем ухудшилась – зрение работало лучше в дневное время, чем ночью. Возвращение к видению без искусственных средств потребовало чего-то вроде того, что мы теперь считаем сущностью Шестишагового Рефрейминга, поскольку за недостатком зрения обнаружилось позитивное намерение, и были предложены альтернативные способы поведения для согласования этих аспектов, оставлявшие ей возможность беспрепятственного видения.

Таким образом произошла замечательная последовательность событий:

а.   Гриндер упустил из виду, что субъект носил контактные линзы.

б.   Затем Гриндер заметил любопытную «проблему» субъекта, Мерибет, которая пыталась смотреть с помощью искусственного средства (контактных линз) регрессированными глазами, не нуждавшимися в такой помощи.

Это привело к осознанию, что при некоторых обстоятельствах регрессии, по-видимому, можно вернуть физиологические состояния возраста регрессии, устранив развившиеся впоследствии недостатки.5

Эти личные воспоминания представляют, частично и в первом приближении, некоторые личные стратегии, которые оказались (в моем случае) эффективными в сложной задаче моделирования – центральной деятельности НЛП. Повторяю, это лишь неполное описание.

Далее, что более важно, в нашей психике несомненно имеются и другие сочетания стратегий, которые могут оказаться столь же эффективными, или более эффективными, чем указанные выше. В чем могут состоять эти стратегии, будет видно по мере развития и уточнения моделирования в области НЛП.

Конечно, эта частная (и особенная) личная история одного из двух создателей НЛП составляет лишь пример биографического пути, который привел к развитию этих стратегий. Несомненно, есть много других, может быть, менее извилистых путей, которые могли бы привести к тем же результатам.

Фрагмент из книги “Шепот на ветру”